Пламя под пеплом

Прошло две недели. Минас Тирит жил своей обычной жизнью — тревожной, напряжённой, но всё ещё мирной. Война с Мордором казалась далёкой угрозой, чем-то, что случится «потом», а пока нужно было решать насущные проблемы: зерно, налоги, склоки между лордами. На Советах кипели страсти, Денетор метал громы и молнии, Хурин пытался протолкнуть свои бесконечные прожекты, а Боромир спорил с ним до хрипоты. И посреди всего этого был Дони. Он сидел на своём обычном месте — за правым плечом Наместника, чуть позади Боромира. Его алые волосы были, как всегда, в художественном беспорядке, дублет сидел небрежно, а на губах играла та самая ухмылка, которая когда-то бесила весь Совет. Но теперь, если приглядеться, в этой ухмылке было что-то новое. Не вызов. Не бравада. А... спокойствие. Словно он улыбался не потому, что хотел кого-то задеть, а просто потому, что так было положено. — Лорд Хурин, — произнёс он, когда старик в очередной раз начал расписывать свой план перераспределения фуража, — я восхищаюсь вашей способностью превращать простую задачу «накормить лошадей» в эпическую сагу длиной в час. Если бы орки слышали ваши речи, они бы сдались без боя от одной скуки. В зале повисла тишина. Хурин побагровел, открыл рот для гневной отповеди... и вдруг фыркнул. А потом — рассмеялся. Сухо, неуверенно, но рассмеялся. Следом за ним засмеялись и другие советники — сначала робко, потом громче. Даже Денетор, вечно мрачный, позволил себе тень улыбки. — Дони, — проскрипел Наместник, — когда-нибудь твой язык доведёт тебя до плахи. Но пока он забавляет меня. Продолжай. После Совета Боромир подошёл к Дони в коридоре. — Ты сегодня в ударе. Хурин смеялся. ХУРИН. Я думал, это невозможно. Дони пожал плечами. — Он неплохой старик. Просто слишком серьёзно к себе относится. Если его немного подкалывать, он расслабляется. Я раньше этого не замечал. Боромир прищурился. Что-то в тоне друга было не так. Не то чтобы Дони стал другим — он всё так же шутил, всё так же дерзил, всё так же был центром внимания. Но... его шутки больше не жалили. Они были мягче, добрее. Словно он не пытался никого задеть, а просто... говорил правду в лёгкой форме. — Ты в порядке? — спросил Боромир осторожно. — После всего, что случилось в подземельях... — Я в порядке, — ответил Дони. — Правда. Я просто... устал злиться. Устал бороться. Я делаю свою работу, шучу, когда это уместно, и не лезу на рожон без причины. Разве это плохо? Боромир хотел сказать: «Это не ты». Но промолчал. Потому что, может быть, это и был теперь новый Дони. Дони, который перестал быть пожаром и стал... тёплым очагом. Может быть, так даже лучше. Но где-то в глубине души Боромир скучал по старому другу. По тому, кто мог взорвать Совет одной фразой, кто хохотал так, что стены дрожали, кто жил на полную катушку, не думая о последствиях. Этот новый Дони был... удобным. Слишком удобным.

***

Фарамир наблюдал за всем этим с тяжёлым сердцем. Он видел, как Дони сидит на Совете — спокойный, уверенный, острый на язык, но без прежней ярости. Видел, как он общается с Боромиром — дружелюбно, но без того заливистого смеха, который раньше разносился по всей Цитадели. Видел, как он смотрит на него самого — с теплотой, с заботой, но... без огня. «Он помнит, что любит меня, — думал Фарамир ночами, лёжа без сна. — Он знает это. Но он не чувствует». Они всё ещё проводили вечера вместе — в библиотеке или в покоях Фарамира. Дони приходил, садился в своё кресло, брал книгу (теперь он действительно читал, а не просто держал её для вида) и молчал. Иногда они говорили — о книгах, о тактике, о новостях из Итилиэна. Иногда Дони клал голову Фарамиру на колени, и капитан гладил его по алым волосам, чувствуя, как тот расслабляется под его прикосновениями. Но это было не то. Раньше, до всего этого, когда Дони смотрел на него, Фарамир чувствовал жар. Даже когда они просто сидели в тишине, между ними искрило — невидимое, но осязаемое напряжение, обещание чего-то большего. Теперь этого не было. Дони смотрел на него с нежностью, с привязанностью, но без страсти. Как на дорогого друга. Как на брата. Однажды вечером Фарамир не выдержал. — Ты всё ещё любишь меня? — спросил он, когда Дони сидел у камина, глядя на огонь. Дони повернул голову. Его чёрные глаза были спокойны, как омут без дна. — Я знаю, что люблю, — ответил он. — Я помню, как это — любить тебя. Помню, как моё сердце билось быстрее, когда ты входил в комнату. Помню, как я скучал по тебе, когда ты уезжал в Итилиэн. Помню всё это. Но... — он прижал руку к груди, — здесь тихо. Я смотрю на тебя и вижу самого дорогого человека в моей жизни. Я хочу быть с тобой, заботиться о тебе, защищать тебя. Но я не чувствую того... огня. Того безумия, которое было раньше. Фарамир сглотнул. Слова Дони были как нож в сердце — честные, спокойные, безжалостные в своей искренности. — Это из-за камня? — спросил он. — Думаю, да. Я отдал часть себя. Ту часть, которая чувствовала любовь, а не просто знала о ней. Она не исчезла совсем — где-то глубоко я знаю, что она есть. Но она... спит. И я не знаю, проснётся ли когда-нибудь. Они замолчали. В камине потрескивали дрова, отбрасывая тени на стены. Фарамир смотрел на Дони — на его бледное лицо, на алые волосы, на чёрные глаза, в которых больше не было огня, — и чувствовал, как его собственное сердце разрывается от боли. «Он всё ещё здесь, — думал он. — Он всё ещё со мной. Он хочет быть со мной. Это больше, чем я мог мечтать год назад. Я должен быть благодарен». Но благодарность не заглушала боль.