Сломать – значит создать

Маленькой девочкой лет пяти я была мудрая, как большая

Время приказывало расти, душу безжалостно уменьшая

Я её нынче не нахожу, память — единственный знак протеста

Видимо, этому багажу где-то внутри не осталось места

Мама, мы в комнате не одни? Нет, мама, я их не приглашаю

Только откуда во мне они, мысли, которые разрушают?

Маленькой девочкой лет пяти спать бы, укутавшись в одеяло

Время приказывало: «Расти!» — я выполняла

Златенция — Маленькой девочкой

***

      Девочка впервые за свою жизнь видела отца.       К несчастью односельчан, она пережила шестую зиму. И теперь, крепко вцепившись в подол материнского сарафана, девочка едва не дрожала от животного страха. — Это… — Дамир снял шапку. Тёмные вьющиеся волосы были грязными и лоснились на солнечном свете. Осунувшееся лицо с запавшими карими глазами, покрытое плешивой бородой, было пыльным. От мужчины резко несло немытым телом, конским и застарелым человеческим потом. — Дамирчик! Муж мой родимый! — Ядвига хотела было броситься в объятия мужа, но удар кулаком по лицу едва не опрокинул женщину на землю. — ЧТО. ЭТО?! — буквально цедил Дамир, обрушив указательный палец на перепуганную девочку. — Что это отродье делает у моего дома?! — Сыночек, поди в дом, — тут же подоспела бабушка, буквально переступив через рыдающую невестку. Вцепившись в рукав тёмно-красного камзола, старая женщина потянула его за собой. — Нет! — Дамиру не потребовалось много сил, чтобы высвободить руку и обнажить короткий обоюдоострый меч. — Я требую объяснений. Когда я уходил на войну с нечистью, моя жена носила под сердцем дитя. Где мой сын, Ядвига? И почему дьявольское отродье стоит у моего порога? Ответь мне, Ядвига? Кто кроме тебя мне может дать ответ?       Шумно вздохнув, проведя по сальным волосам, мужчина кивнул на дверь: — Все в дом.       Ядвига первой подорвалась с места, едва ли не на четвереньках взбежав по крыльцу и скрывшись в глубине хаты. Девочку, схватив за шкирку, втащила бабка Евдокия.       Последним в дом зашел сам Дамир, затворив дверь на засов изнутри.       Помимо него с войны в деревню Ясинку вернулись еще четверо мужчин. Такие же грязные, сильно постаревшие, с безумным блеском во взгляде и повышенным чувством тревоги. Это при том, что из Ясинки уехало более трёх дюжин крепких молодцев. Мужья, отцы, сыновья — их практически нет.       Даже случись что, деревню никто не сможет защитить. Кто тут остался? Несколько стариков, дети да бабы, большинство вдовы.       Снаружи было шумно. Горестный женский плачь перебивался громкими пересудами, поминанием бога и размышлением об исходе войны.       Ядвига принялась что-то объяснять, суетясь у стола и подавая мужу свежие кислые щи.       Но Дамир её не слушал. Глядя в одну точку перед собой, он вспоминал, как шесть лет назад в их Ясинку явился гонец от князя Ермолая Керимова, правителя Авенира. Подробностей тогда не было. В указе лишь говорилось, что: «всякий юноша от тринадцати зим и муж не старше шестидесяти, обязан вступить в армейские ряды для защиты княжества от врага нечестивого».       Никто не предупреждал, что воевать придётся с самой настоящей нечистью. С демонами, с самим Злом.       А эта тварь была сильной. Ни святая вода, ни молитвы, ни защитные символы их не брали. Железо только могло ранить демонов, выжечь их плоть, но эти твари быстро справлялись с ранами, заживляя их.       Дамир видел такое, о чем у него просто не хватало духу рассказать. Он видел, как его братья по оружию просто взрываются, разлетаясь на ошметки по прихоти демонов. Видел, как с боевых товарищей сползала кожа, плоть, выпадали внутренние органы, вытекали глаза, а обнаженный скелет бесцельно топтался на месте, пока не превратился в горстку пепла.       Дамир не мог рассказать, как его приятели сходили с ума, кидаясь друг на друга. Как рвали плоть друг друга, как срывали кожу, а потом облачались в неё и танцевали в безумном экстазе.       Самого князя на побоище не было. Никого из правителей соседних княжеств или их воевод там не было. — Мы всего лишь мясо! — сквозь рыдания повторял мальчишка пятнадцати лет, которого должны были казнить за кражу пары уток. Но милостиво позволили искупить вину иным способом. — Нас отправили на бойню. Мы не вернёмся домой. Никто из нас не вернётся.       Плотно закрыв глаза, Дамир попытался отогнать прочь навязчивые воспоминания. — Прочь поди, — холодно бросил он, даже не взглянув на жену. — И нечисть свою забери.       Ядвига заторопилась. Отвесив девочке подзатыльник, увела её в общую комнату, зашторив проход плотной тканью. — Мать?       Бабка Евдокия тут же оказалась рядом со стеклянным бутылём. Плеснула в кружку мутный самогон, подвинула к сыну. Но сама держалась настороже. В отличие от невестки получать тумаки не хотела. И так мужем всю жизнь была битая, — чтоб он провалился! Не хватало еще, чтобы сын руки распускал. — Рассказывай, что это за чудище… — Дамир не притронулся ни к пище, ни к питью. — Мы… и сами не ведаем, сынку. Бабка Смеда говорит, что это порча такая. Ты же тогда отказался жениться на Любаве, вот и… — Бабий бред это.       «А может, и не бред», — робко шепнуло нутро.       В красотку Любаву каждый мальчишка был влюблён. Фигуристая девка, с густой каштановой косой, кошачьими зелёными глазами, румяная, с томными алыми устами. Но и запросы у неё тоже были. Сарафаны, ватрушки, баранки, украшения… Вот и вышла Любава замуж за приезжего купца Якова, которому давно стукнул пятый десяток.       Теперь у Любавы дом в два этажа, пятеро детишек, куча нарядов, чернявки, несколько управленцев и муж, который приезжает раз в полгода приласкать женушку.       Дамиру нужна была жена тихая, послушная, работящая.       И не требовательная. И выбор пал на сиротку Ядвигу. Худощавая, как доска, что все сарафаны и рубахи на ней свободно висели. Лишенные блеска растрёпанные русые волосы, вытянутое лицо с большим некрасивым ртом, нос с горбинкой, но глаза…       Огромные, карие, блестящие. В них читалась нежность, восхищение, смущение, зачатки робкой влюблённости.       Дамиру потребовалось всего раз, чтобы подарить дурёхе букетик полевых цветов и кулёк кедровых орешков, чтобы Ядвига согласилась стать его.       Мать тогда долго сетовала, что сын притащил в дом не жену, а бревно. Но быстро успокоилась, когда молодка стала всё безропотно делать по хозяйству. И даже понеся, всё равно работала в огороде и управлялась.       Удар кулаком по столу заставил Евдокию вздрогнуть. — Рассказывай, — потребовал Дамир. — Не посмотрю, что родила меня. По куску вырежу из тебя правду.       Евдокия побледнела, едва не утратив дар речи. Во рту стало так сухо, что она не удержалась и сама хлебнула самогонки. — Всё у нас было хорошо. Ты уехал. Мы стали готовиться к рождению внучка. Смеда говорила, что где-то в середине осени Ядвига разродится. А потом стали происходить странные вещи. Козы, овцы и коровы перестали давать молоко. Будто кто-то высосал их досуха. А под вечер их вымя наполнялось гноем и кровью. Смеда сразу сказала, что рядом ведьма поселилась. У коней грива и хвосты по утрам были заплетены, а птица перестала нестись. Тогда же Ядвига чуть ребёнка не потеряла. А накануне Смеда нагадала, что у кого беда случится, тот и ведьма. — Если Ядвига оказалась ведьмой, то почему она еще жива? — Я, дура старая, вступилась. Из-за ребёночка пожалела.

***

— Ведьма! Неблагодарная! — одна из женщин не только плюнула в исцарапанное лицо молодой девушки, но и ударила камнем в висок. — Мы тебя приняли, байстрючку, а ты вон как… — Пожалуйста… это не я… не я… — рыдала Ядвига, пока старейшина Стоян Зоранович туго связывал ей руки за спиной.       Девушка кричала, рыдала, молила и клялась, что ничего дурного не делала. Даже попыталась позвать на помощь свекровь, но та лишь отвернулась.       Лишь поодаль стояла бабка Смеда в красном платке, в расшитом сарафане и пёстрой вуалью, да семечки щелкала. Стояла и посмеивалась, никак не принимая участия в самосуде.       Ядвига продолжала кричать и молить даже после того, как совсем сорвала голос. А после того, как её спустили в один из колодцев со студёной водой, так и вовсе воем нечеловеческим зашлась. — А дитя не погибнет? — вмешалась Любава. — Горе будет, ежели Дамирчик вернётся, а у него ни жены, ни младенчика. — Три дня и три ночи, — не переставала щелкать семечки Смеда. — Посидит там, а потом вытащим. Если что, то девка слабая. Она и родов может не пережить.       На том и порешили. Селяне разошлись, каждый занятый своим делом.

***

      Разумеется, что большую часть правды Евдокия умолчала. Рассказала только то, что Ядвигу избили, а сама она, свекровь, вмешалась.       Невестка сидела тихо, жадно ловя каждое слово. И как же ей хотелось выбежать, вскричать о несправедливости и лжи, которую несла свекровь. Не Евдокия вступилась за неё. И не она за ней ухаживала после всего случившегося. Не она!

***

      От холода ломило кости. Зуб не попадал на зуб.       Ядвига напрягалась каждый раз, как ощущала, что из её тела выходит жидкость. Уж очень сильно она боялась потерять ребёнка. Впрочем, и так были опасения, что дитя обречено.       Прислонившись лбом к слизкой кладке колодца, Ядвига принялась молиться. Слова давались с трудом, путались, смысл ускользал… Вскоре она оставила эту затею.       Позже случилось то, что заставило девушку удивлённо отпрясть от стены.       Верёвка, обвитая под грудью, болезненно врезалась в плоть.       С неверием Ядвига осознала, что она поднимается над дном колодца. Кто-то её вытаскивал       Сверху горел фонарь со свечей. И знакомый женский голос: — Ты там еще жива, Ягодка?       «Любава!» — хотела радостно вскричать Ядвига, голос окончательно пропал.       Её вытащили из колодца два молодых парня, служившие зажиточной «барыне». Они же и перерезали верёвки. Помогли встать с земли, удерживая под руки. — Дикари, — фыркнула Любава, сняв с себя тёплый плащ, накинув его на плечи несчастной. — Ничего. Вот увидишь, они еще хлебнут горя. За издевательство над невинной душой наказание куда страшнее.       Ядвига хотела бы её поблагодарить, но вместо этого упала на грудь и разревелась.       Позже Любава пустила её в свой дом. Там ухаживала за ней, утешала.       А потом пришли злые сельчане.       Любава вышла к ним в полном великолепии. Ярко-синий сарафан, расшитый бисером и атласными голубыми лентами. Волосы были собраны в высокую прическу, закреплённые золотыми заколками. И топор в руке: пальцы были увенчаны крупными перстнями. — Итак, — со странной улыбкой начала Любава, — вы посмели потревожить меня, потому что я забрала ваше единственное развлечение? — Верни мою невестку! — прорезался голос у Евдокии. — Тебе что ли? — по-кошачьи прищурила глаза Любава. — Зачем? Чтобы загонять до смерти? Девочке сейчас покой нужен. Чудо, что дитя не потеряла. Но в том нет вашей заслуги, баба Дуня. — Девчонка ведьма! — выступила вперёд Смеда. — Она ли ведьма? — крепче сжав рукоять топора, Любава уверена спустилась по ступеням крыльца. Резко замахнулась на бабку-знахарку, но остановилась. Только лезвию топора позволила коснуться подтянутой кожи лица старухи.       Смеда тут же закричала, схватилась за щеку, на котором образовался ожог. — Вот как выглядит истинная ведьма! Она не переносит железо. Но вам ведь всем выгодно закрывать глаза на страшный грех бабки Смеды и подкармливать её своими глупыми просьбами? — Думай, что говоришь, женщина! — попытался поставить Любаву на место староста. Но та только еще больше разбушевалась. — Где ваш стыд? Ваши мужья, братья, отцы и сыновью сейчас где-то далеко, борются против врага. И вместо того, чтобы объединиться и поддерживать друг друга, вы решили удавить жену и ребёнка одного из них?! Да вы даже людьми не имеете право называться после этого! А теперь пошли вон. Займитесь своими делами.       Ядвига тогда помнила, как испытывала стыд и страх. Как боялась, что доставила Любаве проблем. Но никто из сельчан не посмел тронуть мать пятерых детей.       А потом Яков приехал за женой и детьми, чтобы увезти их в город. В более безопасное место.       И Ядвига снова оказалась у свекрови.

***

— Мы не понимали в чем дело, — Евдокия потянулась за второй чаркой самогона. — Она должна была родить. Но прошел месяц, а потом еще один… Мы начали подозревать, что дитя мертво, но не может покинуть тело матери. А потом в самую страшную пургу началось!

***

      Ядвига лежала, глядя в потолок потускневшим взглядом. Когда начались схватки и отошли воды, она заставила себя перебраться в хлев. Там, упав на подложку из сена, она просто задрала подол шерстяного платья и раздвинула ноги.       Боль приходила волнами, опоясывала, но девушка не могла произнести ни единого звука. Ей хотелось кричать, рыдать, выть, звать на помощь, но кроме немых слёз больше ничто не удавалось выдавить из себя.       В хлеву ужасно смердело скотским потом и их испражнениями.       Но Ядвига была готова терпеть подобное, лишь бы свекровь не проснулась и не привела с собой половину деревни.       Любава сейчас далеко.       Никто не защитит хрупкую Ягодку от гнева людского. Хотя и не она ведьма, как уже было доказано.       Вон, ожог от железного топора у Смеды так и не сошел, яркой ведьмовской меткой красуется на отчего-то обвисшей щеке, которая ранее была упруга и румяна.       Когда из груди вырвался хриплый крик, Ядвига зубами вцепилась в запястье, прокусив кожу до крови.       Между ног было влажно и липко.       Воя сквозь зубы, девушка заставила себя перевернуться на бок. Сквозь усилие встала на колени, оперевшись телом о ближайший столб. Обхватила его руками, уткнулась в неровное дерево лбом.       Когда-то Любава говорила, что так легче рожать. Малыш быстрее стремится появится на свет.       Стиснув зубы, глотая вопли и рыдания от боли, Ядвига старалась тужиться что есть мочи.       Зашлась рыданиями, когда почувствовала, как её лоно раскрывается до предела, позволяя появиться головке. — П-прошу… — крепко вцепившись в столб, запрокинув голову, Ядвига тужилась что было сил.       И лишь когда раздалось оглушительное «плюх», девушка позволила силам оставить своё тело. Просто завалилась на бок, тяжело дыша. Волосы и шерстяное платье липли к мокрому от пота телу, между бёдер всё было липко, мокро и неприятно. Да еще и какая-то мерзкая штука тянулась из влагалища в сторону родившегося нечто.       Ядвига не заметила, как отключилась.       Но очнулась из-за холода, пробиравшего до самых костей.       В хлеву горел свет от керосиновой лампы, которую держала в руках Евдокия. — Не померла всё же, — хмыкнула свекровь. — А такой шум подняла. Гляди, всю нечисть распугала. — Помолчи, Дунька! — шикнула на неё Смеда, изогнутым ножиком перерезав пуповину. Словно куклу, она вертела младенца, нагло ощупывая лицо и тельце. — С-сын? — слабым голосом вопросила Ядвига, с трудом протянув руку к ребёнку. — Девка, — достаточно грубо ответила ведьма, трижды сплюнув. — Чертовка. Надо огню придать или воде, чтобы не навлечь беду… — Нет! Это же дитя… — Дитя? Дура! — Смеда протянула бледной Ядвиге младенца. — Смотри внимательно, девка. Дитя твоё в утробе уж давно померло. Его место нечисть заняла. Разве не видишь?       Руки Ядвиги дрожали. По щекам текли жгучие слёзы.       Она смотрела на существо, вышедшее из её утробы, и не знала, что делать, как быть.       Беззащитное создание напоминало человеческое дитя… — Отдай его Смеде, дочка, — впервые Евдокия так назвала невестку. — Дамирчику скажем, что малыш мёртвым родился. Такое бывает. Юна ты еще для первородки. Смеда…? — Нет, — неожиданно отрезала ведьма. Выхватив из рук Ядвиги младенца, тщательно осмотрела глаза, бесцеремонно раздвигая веки пальцами. — Что ж, пусть живёт. В будущем пригодится. — Совсем сдурела, старая?! — свекровь чуть не осела на месте. — Сама же говорила… — Говорила. Но будь это просто чертовщина от Дьявола, я бы не медлила. А тут иная тварь. — А… почему не плачет? — Ядвига удивлённо смотрела на маленькую чертовщину, которая беззвучно открывала и закрывала рот. — Плачет, но не слышно. Немая небось. А ты, Ягода гнилая наша, сможешь это чудовище полюбить?

***

      Нет. Так и не смогла.       Поначалу Ядвига думала, что сможет испытывать хотя бы жалость к существу, что породила. Но вместо этого сердце и душу девушки наполняли отвращение и ненависть. Она не хотела признавать эту тварь своим ребёнком.       Это не её дочь! Это тварь, заменившая её драгоценное дитя.       Тварь, которую Ядвига сама несколько раз порывалась убить. Вставала посреди ночи, подолгу стояла у подвесной колыбели, а потом накрывала существо подушкой. Ждала до тех пор, пока руки от напряжения не начинали болеть, откидывала подушку в сторону и жадно всматривалась в дьявольское отродье.       Оно было живо. Улыбалось, как самый обычный младенец, шевелило губами и смотрело глазами, которые в темноте казались двумя черными безднами.       Тогда Ядвига убегала, зажимая рот и не сдерживая слёз.       Дитя она не кормила. Пусть груди и болели от обильного прилива молока, но не желала молодка подпускать чудовище к своему телу.       Приходилось бегать к Смеде, чтобы та помогала. Она сцеживала молоко, после чего что-то добавляла туда и давала маленькой бесовщине, отчего последняя подолгу спала.

***

      Дамир закусил щеку изнутри, угрюмо глядя на мать. Та от самогона порозовела, глаза блестели, я зык заплетаться начал. — С женой хочу поговорить.       Евдокия активно закивала и покинула кухоньку, вытолкнув Ядвигу. Та, горбясь, встала у свободного табурета за столом, но не спешила сесть. — Почему байстрючку не удавила? — Испугалась, что грех совершу. А потом бабка Смеда сказала, что пригодится. — И что? Никто не пытался избавиться от этого отродья?       Ядвига поджала губы.

***

      Загон для козлят был пуст. Его и было решено немного переделать. Вбить в землю железный кол, к нему цепь, к которой крепился ошейник, надеваемый на шею маленькой дьяволицы. Сверху была сколочена крыша. Только между дверью и землёй оставалось расстояние, куда просовывалась еда.       Объедки, которые скармливали свиньям, да псине.       А потом, когда вновь пришла зима, Евдокия предложила отнести девочку в лес.       Ядвига не была против. Она, как и половина Ясинки, слегка с болезнью, из-за которой металась в постели в бреду, заливая ледяным потом.       Завёрнутую в грязную тряпку, Евдокия отнесла чудовище в лес. Намеренно искала сугроб поглубже, чтобы уронить тебя уродку и засыпать снегом.       Женщина заспешила домой, но в итоге много времени проплутала по кругу. Сначала решила, что от нервов не разбирает дороги. А потом её обуяла паника. Над головой кружили огромные черные птицы с четырьмя алыми глазами.       Они обрушились на Евдокию, клювами тыкаясь в лицо.       И не отстали, пока женщина не упала рядом с местом, где оставила маленькую бесовщину.       Перепуганная, зарёванная, она схватила «внучку» и довольно быстро нашла дорогу в Ясинку. Но не к себе домой ворвалась, а к захворавшей Смеде. Кое-как смогла ей объяснить, что с ней приключилось, на что ведьма только вздохнула. — Повезло, что малой кровью отделалась, Дунька. Ничего, малые дети от чего угодно могут помереть. Оголодавшие собаки, свиньи, жестокость детей… Но сама больше не пытайся умертвить чертовку. Не сможешь расплатиться. — А если Ядвига это сделает? Избавится… — Не избавится. Но и жизни спокойной она не даст ей.

***

— Я виновата перед тобой, — Ядвига упала на колени перед мужем, надеясь разжалобить его. — Обещаю, я рожу новых детишек. Здоровеньких. Мальчиков. Буду рожать каждый год, лишь бы ты был доволен, милый мой…       Она и не заметила, как сорвалась на плачь.       Не сразу поняла, чего хочет от неё Дамир, когда ухватил за волосы, рывком заставляя задрать голову. Еще позже осознала, что пощады не будет, когда короткий нож был вонзён в левый глаз.       От истошного вопля Ядвиги, выбежала Евдокия. — Д-Дамир? Ты что делаешь?! Она же жена твоя! — Молчи, пока и тебе не досталось! Шлюха это дьявольская, а не жена! — Больно! Как же больно! — рыдала Ядвига, прикрывая повреждённых глаз.       Безжалостно волоча супругу за волосы, Дамир со всей силы швырнул её с крыльца.       Ядвига взывала о пощаде. Звала на помощь.       Евдокия бегала рядом, причитая, пытаясь вразумить сына. Но держалась на безопасном расстоянии, не смея приблизиться к невестке. Даже не попыталась ухватить сына за рукав кафтана, когда Дамир вернулся с топором.       Из домов высунулись соседи. Старики, дети да бабы. А те, что вернулись с Дамиром с войны, предпочли вовсе не высовываться. — Паскуда! — пнув жену в живот, заставляя её скорчиться от боли, мужчина обрушил топор, крепко сжимая одной рукой.       Оглушительный вопль боли разнесся по Ясинке.       Часть соседей поспешили скрыться в домах.       Щелкнули и скрипнули внутренние засовы. — П-помогите… Лю-ю-ди-и-и…. — впиваясь ногтями в землю, Ядвига пыталась отползти. Нога не была полностью отсечена, поэтому особенно сильно ощущалась боль. — Дамирчик… Дамирчик… — сетовала Евдокия, озираясь по сторонам в поисках помощи.       Старейшина Стоян застыл у подножия своего крыльца, скрестив руки на груди.       Смеда единственная рискнула подойти ближе, но на этом всё.       Она что-то шептала, перебирая бусы из черного агата и красной яшмы.       Дамира уже было не остановить. Снова и снова он обрушивал топор на Ядвигу, беспорядочно попадая то по ногам, то по спине, рукам, а потом и вовсе стал наносить удары обухом по затылку.       Кровь брызгала в стороны. Лужицей собиралась под изувеченной девушкой. Тёмными каплями попадала на лицо, рябиновым цветом заливала загорелые руки и лицо мужчины.       Зажимая рот обеими руками, Евдокия скрылась в доме, заметно шатаясь.       Дамир остановился лишь после того, как его покинули силы. Шумно дыша, обливаясь потом, он только сильнее размазал кровь по лицу.       Губы дрогнули в кривой усмешке, позволив вырваться нервному смешку наружу.       Наклонившись, Дамир схватил жену за волосы, желая поднять её голову, но густая русая копна осталась в его руке. Череп был пробит, отбитый мозг вытекал мерзкой кроваво-серой массой. Лицо Ядвиги было так же изуродовано. Оно было сломано, фактически уничтожено с торчащими наружу зубами, раздробленной челюстью и висящим на нерве глазом. — Дьявольская шлюха повержена! — радостно сообщил Дамир, наградив Смеду горящим взглядом. Та, перестав перебирать бусы, утихла. Зябко поёжилась, нервно заозиралась. — А ты… — не выпуская топора из рук, Дамир подошел практически вплотную к ведьме. — Почему не настояла, чтобы от бесовщины избавились? — Химере можно навредить, но убить… Дунька же тебе рассказала, как её четырёхглазые вороны чуть не склевали? А Ягодка рассказывала, как душила девку подушкой, голодом морила, свиньям пыталась скормить или в проруби утопить? — Как эта тварь вообще появилась?       Смеда едва сдержала возглас удивления. Вот только что мужчина в приступе ярости зарубил свою жену, а теперь вёл себя так, будто ничего не случилось. — Существует много разновидностей нечисти. Одними становятся рождённые, но брошенные умирать в лесу младенцы. Других похищали злые духи, оставляя подменыша. А химеры — это другое. Если дитя умерло в утробе, не покинуло тело матери, не родилось в срок, а месяцами позже — то его заменила химера. — Зная всё это, вы позволили моей жене родить чудовище? — Химеры рождаются не просто так, а для чего-то. С кем вы воевали, Дамир? Кем были наши враги?       Выронив топор, мужчина затряс головой. Он не хотел вспомнить. Он был бы рад и вовсе забыть все те годы, что ему пришлось побывать на войне. — Устал я… — только и произнёс Дамир, скрывшись внутри дома.       Смеда шумно вздохнула, собираясь вернуться к себе.       Но внезапно вскрикнула от испуга и боли. Бусы из черного агата и красной яшмы разлетелись на кусочки, оцарапав ладонь и пальцы ведьмы.       Поднеся к лицу дрожащую руку, Смеда тут же метнулась в свою скромную обитель.       Был жаркий август, но женщину так сильно начало знобить, что изо рта повалил пар.       Собрав только самое нужное, серебряные монеты, немного еды и множество оберегов, она метнулась к конюшне, где содержала чудесного гнедого мерина.       Прошло совсем немного времени, прежде чем Смеда покинула Ясинку, никому ничего не объяснив.       Едва затворив дверь дома, Дамир тяжело рухнул на табурет. Есть не хотелось. От самогона воротило. — Мать, где эта нечисть?       Евдокия осторожно выглянула из-за угла. — Хочу получше её разглядеть.       Женщина хотела было исполнить наказ сына, но сначала остановилась, как вкопанная. А потом подошла к дверям, отворив их настежь.       На улице было темно, хотя еще недавно светило полуденное солнце. Ни звёзд, ни луны не было видно. Скотина затревожилась, а собаки, скуля, попрятались кто куда. — Что же это, сынок? — осенив себя крестным знамением, Евдокия попятилась назад.       Раздалось утробное рычание, от которого у Дамира побежали мурашки по спине. — Найди мелкую чертовку и веди на улицу, — только и бросил мужчина, выйдя наружу.       Над каждым домом в Ясинке повис крупный кристалл, источающий пульсирующий фиолетовый свет.       Вместо ворот возникла огромная червоточина, из которой вырвались чудовищные твари. Бледные и горбатые, мало чем похожие на людей. Задние ноги напоминали лягушачьи, а передние… их даже руками сложно было назвать. Под блеклой кожей выступали кости, огромный лысый череп с круглыми белёсыми, будто бы слепыми глазами. Носов у них не было, зато были не закрывающиеся пасти с двумя рядами кривых желтых клыков, с который обильно стекала зловонная слюна.       Следом за ними явился всадник, верхом на огромном коне.       Дамир сглотнул. Сердце бешено колотилось, то о рёбра, то где-то в районе горла. Выступивший пот, липкими ручейками стекал по вискам.       Существо лишь местами напоминало лошадь. Вместо копыт у него были лапы, как у огромных кошек с длинными острыми когтями. Даже гладкий хвост с серебряной кисточкой имелся. Угольно-черная шкура, под которой играли внушительные мышцы, лоснилась в фиолетовом свете кристаллов. Тело и голова были вполне лошадиными, если не обращать внимания на торчащие из пасти опасные клыки, короткую гриву, горящие дьявольским зелёным пламенем глаза и изогнутый рог, торчащий из самого лба.       Куда больше Дамира тревожило не чудище, а его владелец.       Его мужчина много раз видел на поле брони. Один из хозяев чудовищ. Один из приближенных чудовищной твари, которая раз в несколько сотен лет приносит в мир людей войну, смерть и разорение. — Да иди же ты! — пыхтела Евдокия, волоча то за волосы, то за шкирку маленькую химеру, принёсшую столько несчастья их спокойной Ясинке. — Вот же проблемная! — фыркнул Дамир, перехватив девочку. Ухватив за талию, поднял её на вытянутых руках. Громко заговорил. — Я исполняю свою часть договора! Как и было оговорено, я отдаю своё дитя. — Дамир? — ахнула мать. Но тут же испуганно взвизгнула, когда рядом возник всадник на своей чудовищной твари.       Грубо, бесцеремонно, Тёмный вырвал из рук мужчины девочку, безжалостно сжав её горло.       Затрепыхавшись, химера обеими ручонками вцепилась в руку всадника. Зашипела, опалив его полным злобы взглядом фиолетовых глаз. — Так и не превратили в забитое ничтожество, — пророкотал всадник, усадив девочку перед собой. Тут же накрыл краем подбитого мехом плаща, одной рукой прижимая к себе.       Ничего не понимая, химера задрала голову, пытаясь разглядеть лицо хозяина чудовищ. Но не возымев успеха, попыталась высунуться из-под плаща, чтобы посмотреть на отца и бабку. — Мы квиты, — начал храбриться Дамир, скрестив руки на груди и высокомерно вскинув голову. — Убирайся. Уверен, хозяин давно тебя заждался. — Нет, — человеческая речь из уст всадника звучала еще более рокочущей и устрашающей. — Я обещал, что ты вернёшься живым домой, но ни слова не было сказано, что я не заберу твою жизнь после. — Н-но… обещание… — по спине Дамира пробежали мурашки. — Я отдал вам эту тварь! Вы…       Чудовища до этого, как собаки, бродившие между домами, рванули в сторону истошно закричавшего Дамира. Они рвали его на куски клыками и когтями, ни столько пожирая, сколько просто желая добраться до костей и внутренностей.       Огромными глазами маленькая химера наблюдала, как в разные стороны летят конечности, ошмётки мяса, кости, внутренние органы, разбитая голова.       А потом твари разбрелись по деревне, врываясь в дома, либо разделываясь со своими жертвами внутри, либо бесцеремонно выволакивая их наружу, чтобы исполнить своё предназначение.       Удушающий аромат крови витал в воздухе, а страх и холод сковывали так же сильно, как тогда, когда мать и бабка пытались погубить её в проруби и сугробах.       Всадник крепче прижал девочку к себе. — Пора возвращаться домой, маленькая Тень.       Химера ничего не ответила.       Ей было настолько страшно, что она боялась пошевелиться лишний раз. Как и дышать.       До того, как они исчезли в черной прорехе, девочка с грустью осознала, что она действительно проклята и приносит всем только несчастья.