Где ты?

— Хейли! Свет резко бьет по глазам, вырывая меня из когтистой тьмы. Я вскакиваю, путаясь в белой сбитой простыни, как в саване. Чьи-то руки хватают меня, прижимают к теплому, живому телу. Паника — знакомая, едкая, как кислота — поднимается к горлу. Я бьюсь в этих путах, срывая голос на беззвучный хрип, пока тихий шепот матери не прорезает звон в ушах. — Хейли, детка. Это сон. Просто кошмар. Милая… Ее объятия больше не кажутся ловушкой. Они — якорь, удерживающий меня в реальности, которая пахнет кондиционером для белья и цветочным мылом. Сквозь пелену слез я начинаю узнавать свою комнату: бежевые стены с вкраплениями блесток, которые красиво, почти издевательски переливаются в лучах утреннего солнца. Здесь нет облезлой штукатурки. Нет запаха сырой земли и ржавой меди. Но сердце всё равно колотится о ребра, как пойманная птица. Я прячу лицо в мамино плечо, чувствуя кожей мягкую ткань ее домашнего халата, и разрешаю себе разрыдаться. Десять лет. Десять лет один и тот же сценарий, одна и та же погоня. Но в этот раз во тьме родилось нечто новое. Раньше преследователь был просто бесформенным пятном, пугающим силуэтом в тени кепки. Но теперь появилась змея. Я почти чувствую на коже ее чешуйчатый холод. Она была так близко, что я слышала ее шипение, переплетающееся с его безумным, будничным голосом. — Мне нужен доктор Ли, — хриплю я, когда рыдания сменяются пустой, высасывающей силой дрожью. Мама гладит меня по волосам, но я чувствую, как ее рука на мгновение замирает. Она боится этого имени почти так же сильно, как я боюсь темноты. Для неё доктор Ли — это напоминание о том, что её дочь до сих пор «сломана». — Конечно, детка. Поедем к нему после завтрака, — голос матери звучит бесцветно. Она уже сидит на краю кровати, ее пальцы замерли над кнопками телефона. — Хейли… ты всё еще можешь передумать. Остаться дома. Мы купим квартиру поближе к университету. Тебе не придется быть одной в кампусе. Совсем одной... Ее слова звучат как колыбельная, которой она убаюкивала меня все эти годы в моей розовой тюрьме среди плюшевых игрушек. Она хочет обложить меня ватой, замуровать в безопасности, где время остановилось в тот день, когда мне было восемь. — А что потом, мама? — Я стараюсь не звучать жестоко, но правда резала нас обеих. — Мы будем жить вместе, пока мне не стукнет сорок? Пока ты не оставишь меня совершенно беспомощной? Я хочу быть нормальной. Хочу завести друзей. Научиться жить… не оглядываясь. Это наш ритуальный танец. Она делает шаг назад, в защиту, пытаясь сохранить статус-кво. Я — рывок вперед, в неизвестность, которая пугает до судорог, но дает призрачный шанс на спасение. На кухне царило то самое гнетущее спокойствие, которое бывает только в домах, где есть общая тайна. Отец уже ушел. Его присутствие в моей жизни давно стало призрачным. Он не кричал, не обвинял, он просто... исчезал. Прятался за работой, за газетами, за молчанием. Иногда мне казалось, что он боится увидеть в моих глазах отражение того дня, словно это была заразная болезнь. Ковыряя вилкой яичницу, я наткнулась взглядом на местную газету, оставленную им на столе. Заголовок кричал о реновации, но мое внимание приковала фотография. Скелет старого завода на окраине города. Тот же серый бетон, те же заколоченные окна. Пустые, черные глазницы, смотрящие прямо в душу. Внутри всё похолодело. В горле встал ком. — Я не голодна. Поедем сейчас, хорошо? — мой голос прозвучал чужим, надтреснутым. Мама проследила за моим взглядом, и я увидела, как она быстро сложила газету, пряча её в мусорное ведро. Понимание в ее глазах сменилось привычной тревогой. Мы обе жили в одном аду. Только я бежала от змеи в темноте, а она — от мысли, что ее дочь навсегда останется той восьмилетней девочкой в розовом платье, которую нашли на обочине с разбитой головой. Уезжая, я смотрела в окно на яркое солнце и думала о мальчишке из своего сна. О том, кто закрыл собой дверной проем. Он появился в моих кошмарах не так давно. Раньше всё было как в тумане: крики, бег, удар. Но однажды его образ проступил сквозь мглу — четкий, болезненно реальный. Мальчик, который не должен был там быть. Я помню, как однажды набралась смелости и спросила у матери про того, второго. Полицейские отчеты были сухими и беспощадными: «Пострадавшая Хейли Джонс найдена одна. В радиусе километра — ни души. Следов борьбы в заброшенном здании не обнаружено, кроме старого одеяла и следов пребывания бездомных». Дело замяли, так и не найдя виновного. Никакого мальчика. Никакого защитника. «Это твоя фантазия, Хейли», — мягко говорил доктор Ли на еженедельных сеансах. — «Твой разум создал героя, чтобы ты не чувствовала себя такой беспомощной». Но во сне я чувствовала тепло его руки. Слышала его голос. Если он — плод воображения, то почему его лицо во сне кажется более реальным, чем лица моих бывших одноклассников? Мне было проще верить, что он — мой воображаемый друг, убивший монстра из рогатки. Мой личный маленький призрак, который так и не вышел из того коридора, чтобы я смогла жить. Институт Виктора Ли сверкал на солнце стеклом и сталью. Я затаила дыхание, пока мы шли по парковке. Воздух казался густым и горячим, с каким-то странным, металлическим послевкусием — или это просто кровь из прикушенной губы? В кабинете пахло кофе и старой бумагой. Он встретил нас у двери без халата, в простом свитере. Это был его прием: стереть границы между «врачом» и «пациентом», создать зону безопасности. — Мисс Джонс. Хейли. Рад вас видеть. Я верила его улыбке. Верила, что он мой друг, хоть и скрывала от него самое важное — то, что змея теперь разговаривает со мной во сне. Если бы он узнал, он бы никогда не подписал бумаги для кампуса. И я вернулась на домашнее обучение. — Признаться, вы чуть опередили меня со звонком, — Ли усадил нас в мягкие кресла. — Я получил новости о новом препарате. Клинические испытания в Европе, наконец, завершены. Мы давно этого ждали. Результаты ошеломляющие для случаев резистентного ПТСР, как у тебя, Хейли. Шестидесятипроцентный шанс. Цифра повисла в воздухе, как золотой мост над пропастью. Шесть из десяти человек перестают бежать во сне. Шесть из десяти начинают дышать. — Я не обещаю, что кошмары исчезнут завтра или исчезнут вообще, — он наклонился вперед, поймав взгляд мамы. — Но это может дать Хейли необходимую опору. Шанс. Возможность учиться, общаться, не ожидая удара из каждой тени. В кабинете воцарилась тишина. Ли вел тонкую психологическую дуэль с моей матерью. Он знал, что ее страх — это форма любви, но эта любовь превратилась в удавку. — Мама, пожалуйста, — прошептала я, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладонь. Она посмотрела на меня. Впервые за долгое время я увидела не жалость, а бесконечную, смертельную усталость. Она устала бояться за нас двоих. Устала от криков по ночам и тишины, в которой каждый шорох казался угрозой. — Хорошо, — выдохнула она, и это было похоже на падение крепостной стены. — Давайте попробуем. Но Хейли... если станет хуже, ты сразу вернешься домой. Когда я зажала в руке заветный пузырек с рецептом, мир вокруг на мгновение замер. Пластик казался теплым и плавился от моего жара взволнованного тела. Это был мой пропуск. Мой щит. Я сделала первый глоток воздуха, который не отдавал медью и сырой землей. Жизнь начиналась прямо сейчас — хрупкая, пугающая, освещенная новой, незнакомой мне раньше надеждой. Но где-то на периферии сознания я всё еще видела того мальчика в дверном проеме. Храброго спасителя. И было даже грустно, что это мог быть последний раз, когда я его видела.