Заминки

— Осторожнее, осторожнее. Мне ещё выступать сегодня. Нельзя, чтобы увидели, нельзя, чтобы заметили. Напрасными были увещевания Дианы. Григорий Остролицин впивался в шею своей примадонны с силой оголодавшего волка, дорвавшегося до мяса. На бледной коже расцветали следы, похожие на алые розы, так часто вручаемые ей после спектаклей. Григорий был собственником, и не важно, касалось ли это театра, его коллекции фарфора или женщины. Он везде стремился оставить свой след. В случае с Дианой — буквально. Метки цвели по всему её телу. На небольших, аккуратных грудях, на животе, боках, на белых бёдрах. Но больше всего доставалось женской шее: тонкой, лебединое, словно выточенной из мрамора. Зубы цепляли тонкую кожицу, втягивали её в жаркую глубь рта, облизывали юрким языком и отпускали. Там, где по бешеным жилкам текла густая, наполовину голубая кровь, укусы делались только острее, сильнее, и оттого слаще. Множество раз тонкая белая кожа не выдерживала, и рвалась, высвобождая алые зёрна граната. Диана никогда об этом не говорила, но такая боль — боль, смешанная с удовольствием, со стонами и шлепками тел друг о друга — ей нравилась. Она до кровавых борозд царапала Грише спину, и прокусывала острыми зубками чужую губу, и ногтями проводила по старым шрамам — а ещё подставляла шею, грудь, живот, запястья и щиколотки, ключицы и бёдра, становясь картой их любви, где старые метки ложились поверх новых. Диана любила красное, вытекающее из раненого человека. С детства любила. И в их отношениях с Гришей красного было предостаточно. Она сама была рождена от большой страсти, от смешения алой крови и голубой. Незаконнорожденная, ублюдочная. Неправильная. И тянуло её всегда к неправильному. Варвара — сестра по отцу, законная и насмешливая — стала знатаком человеческих душ. Диана же душу свою раздробила, и каждый вечер показывала почтенной публике себя разную, спрятанную за масками, защищённую. И мастерством своим гордилась и жертвовать им была не готова. — Прекрати. Прекрати. Скоро Дуня придёт, скоро спектакль. И так опять просить скрыть следы. Нам не нужны лишние заминки. Любовнику своему, несмотря на множество корзин с розами и гортензиями, еловыми ветвями и венецианскими свечами, которые оставляли весьма состоятельные джентльмены, Диана была верна. Но Мельпомене вернее. — Не будет заминки, моя дорогая. Всё рассчитано. Мне и самому они не нужны. Не беспокойся. Он искушал её, как змей Еву. Подталкивал к гримёрному столу. Скоро, скоро здесь будут царить паника и суета, отрывающиеся пуговицы, облака пудры и звонкие голоса. Скоро гости переступят порог храма лицедейства, скоро сцена воссияет и голоса певцов возлетят к небесам. Но пока этого ещё не случилось и так хочется поддаться. — А Дуня? — Дуня поймёт. Одно неуловимое движение — и мужские губы накрывают женские, оттягивают, но не кусают. Шею, плечи, вверх груди — там укусы спрятать можно, даже возбуждённый блеск глаз можно списать на упоение игрой. С губами же надо быть осторожнее — помада их так хорошо не прячет. Гриша подсаживает её на гримёрный столик. Это не устойчиво и не удобно, и на ягодицах точно останутся красные полосы. По уму на него опереться бы и прогнуться, так проще было бы. Но Гриша вновь терзает её шею, и Диана раздвигает колени, и промедления может привести к заминке — а это недопустимо. Дуня, конечно, поймёт. Они все всё понимают. Работники театра каждый по чуть-чуть перенимают талант лицедейства. Все превосходно делают вид, что не знают, что их примадонна и директор театра спят. Хорошо ещё, что она покорила Петербург ещё до того, как Остролицин стал их директором. Иначе никто не поверил бы в её талант, иначе её сочли бы просто хорошей любовнице, не певицей и актрисой. Для кого-то вроде Дианы это была бы смерть. Она родилась из большой страсти, но непонятно откуда в ней взялась ещё и большая гордость. Гриша спускается ещё ниже — ниже бьющихся жилок, ниже ключиц. У её платья небольшой вырез, и этого достаточно, чтобы уткнуться в него всем лицом, чтобы оставлять розовые следы, чтобы оттянуть его чуть ниже и губами обхватить затвердевший сосок. Диана стонет, следы садят сладко, как она любит. Между её ног уже влажно, она хочет большего, но всё же находит силы оттолкнуть его лицо. — У моего сценического платья… тоже вырез. Чем дольше Дуне придётся мной заниматься… тем больше шансов… заминки. Гриша запястье её хватает, к губам подносит. Диана разглядывает его лицо. Вроде простое такое, неприметное. У многих мужиков такое. Брови густые, нос с горбинкой и глаза мутные. Ничего особенного или притягательного. Диана же красива невозможна, выточена из острых черт с удивительной мягкостью. Её губы полные, ресницы длинные, а волосы отдают в мёд. Она желанна многими, но ей, почему-то, обладатель этого лица милее прочих. Гриша улыбается — ухмыляется, точно змей — руку в сторону отводит. Впивается женщине в губы, и она их кусает, ведь ей то можно. Целует её страстно, долго, с языком. А другой рукой, свободной, проникает под нижнее бельё. И дальше. Прямо внутрь её. Диана стонет в его губы, прокусывает их до крови. Металлический привкус делает всё только лучше. Сердце бьётся, как бешеное, мужские губы опять возвращаются к шее, а внутрь добавляется ещё один палец. Диана стонет вполголоса. Ей нельзя кричать громко — не потому, что услышат, а потому, что голос для оперной певицы важнее всего на свете. Что будет со спектаклем, если примадонна неожиданно не сможет петь. Уже не заминка, уже отмена. Поэтому приходится сдерживаться, обнимать крепкие мужские плечи и стонать куда-то в чужую шею. Пальци внутри не сдерживаются, сгибаются, обхватывают точку её удовольствия — и тут же отталкиваются. Глаза Дианы заплывают туманом удовольствия, стол жалобно скрипит. Щёки пылают также как шея. На её языке вкус его крови смешивается с солоноватым привкусом его кожи, когда она проводит языком по мужской шее. Внизу всё сжимается и пульсирует, и она подаётся вперёд, на дразнящие пальцы. Ещё чуть-чуть, ещё немного… В последний момент, когда женщина уже готова взорваться, Гриша вынимает пальцы. Они выходят наружу с хлюпающим звуком. Диана неудовлетворённо стонет. В уголках её глаз собрались слёзы, жилка на шее бешено пульсирует. Как настоящая прима, она не любила любые заминки. Но заминки такого рода — преступление против жаждущей женщины. — Тише, моя милая. Нам не нужно промедление. Мы сделаем это вместе. Опять шёпот искусителя, а вместе с ним звук расстегивающейся ширинки. Он входит одним толчком, и Диана принимает его с лёгкостью. Они делали это множество раз и, казалось, с каждым из них любовники желали друг друга сильнее и сильнее. Звуки сталкивающихся, хлюпающих тел разнеслись по гримёрке. Столик ходил ходуном, скрипя и жалуясь на свою судьбу. Какой-то пузырёк полетел на пол и разбился. Диане оставалось надеяться, что это не была смесь, незаменимая для гримма. Обе руки Григория проникли под её юбку, впились в бёдра до розовых следов, чертили полоски царапин. Диана недовольно промычала. У него было больше доступа к её коже: к лицу, груди, шее, превратившейся в искусанный, пульсирующий кровоподтёк, к ногам и запястьям. Чтобы улучшить своё положения, женщина схватила ворот его рубашки. В порыве оторвала верхние две пуговицы, но Гриша лишь рассмеялся, да качнулся чуть сильнее, вошёл чуть глубже. Теперь во власти Дианы была его шея и она вцепилась в неё зубами, как Григорий до того вцеплялся в неё. Укусить, не думая о чужой боли. Они слишком разгорячены, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Острые белые зубки прорывают кожу в том месте, где шея переходит в плечо. Одним укусом. Она тоже метит его, как и он её. Она тоже та ещё собственница. Но самое главное: алая жидкость выступает из-под кожи и попадает ей на язык. Кровь. Горячая, солёная, человеческая. Живая. Диана пьёт её, как сладкий нектар. Она же неправильная, ублюдочная, намешанная. И Гриша такой же, потому их кровь друг для друга так сладка. Неправильные, неблагородные, нашедшие друг друга. На языке Дианы хлюпает чужая кровь, и руки её обхватывают мужскую шею. Давление внизу всё сильнее и сильнее, движения резче, лихорадочнее. А когда к мужскому органу добавляется ещё и палец, смазанный, касающийся там, где необходимо — она взрывается. По подбородку бежит тонкая струйка крови. А голос её выдаёт такой чистый и глубокий звук, какой никогда не выдавал и на сцене. Гриша заканчивает немногим позже неё, успевая в последний момент выйти из желанного тела и излиться на носовой платок, как делал до того не раз. Кровь сглатывается, следы жидкостей убираются уже женским платком, вышитым и кружевным. У них всего несколько минут, чтобы прийти в себя, несколько, чтобы привести одежду и причёски в относительный порядок. Больше нельзя, иначе заминки. Когда Григорий покидает гримёрку своей примы, Дуня уже ждёт, оперевшись о стену. Она точно всё слышала, а даже если нет, засосы на шее Дианы говорят сами за себя. Дуня и вправду всё понимает, делает вид, что слепая, глухая и недалёкая, что ничего не понимает. Отметки прячутся под слоем гримма, примадонна театра к началу спектакля полностью собрана. Она выходит на сцену, так же прекрасна, как и всегда. И поет так же хорошо, и смотрит на всех, а не только на ложу, где расположился директор. И снова показывает всем лишь осколок своей души, лишь маску, лишь голубую часть своей крови. Зато делает это чётко, как настоящая служительница Мельпомены. Без запинок. Сидящая в соседней от директора ложе Варвара думает, что сестре надо лучше прятать следы своей страсти. Большинство ничего не заметит, но люди, смотрящие вглубь вещей, могут раскрыть маленькую тайну примадонны, директора и самого театра.