Игры больших

Гул в голове становится почти нестерпимым. Так шумит в ушах, когда после ныряния в них затекает вода. Илья не плачет, потому что слишком сосредоточен на других ощущениях. Никаких особенно опасных или травматичных падений, но его рёбра будто сломаны. Неровно и неаккуратно, острые осколки вспарывают лёгкие — Илья боится, что кровь пойдёт горлом. Он осматривает свой костюм, руки, пол под коньками — чисто. Кажется, справа должны раздаваться радостные вопли, но Миша молчит. С потерянным взглядом узнаёт чужой результат, удивлённо приоткрывает рот. Вряд ли олимпийские чемпионы выглядят так, но Миша себя им ещё не чувствует, это пройдёт. Это временно. Временно абсолютно всё. Он первым тянется пожать Мише руку. Тот неуловимо для камер вздрагивает, встречаясь с ним взглядами. В его глазах такая смесь гордости и неверия, что хочется поднести спичку и проверить, вспыхнет ли. — Поздравляю с золотом, — поздравление Малинин произносит недостаточно громко для камер. Только картинка и не слишком активные движения губ. Из горла все еще доносятся слова, а не хлещет кровь, хорошо. — Непредсказуемый день, — похлопывания по спине не ломают ему спину, значит, всё не так плохо. — Спасибо за борьбу, ты был невероятным. — Не так, как ты, давай, — за спиной Шайдорова кто-то размахивает флагом Казахстана. Илья выпускает Друга из объятий и отстраняется. Улыбка немного болит, но это тоже хорошо. Это не оскал, он не чувствует ненависти, хотя, наверное, должен. Истеричное «это было моё золото» разбивается, сталкиваясь со странным взглядом карих Мишиных глаз. Нет, не «было» — «могло бы быть моим». Илья даёт короткое интервью и обещает самому себе — не окружившим его журналистам — потенциальный «следующий раз». Когда в директ инстаграма прилетает: «Напиши, если почувствуешь, что нуждаешься в [Моей] компании», Илья позволяет хрупкой надежде пробраться между метафорически сломанных рёбер и осесть там.

***

Затылок приятно холодило, а стук теннисного мяча, отскакивающего от противоположной стены, навязывал ощущение концентрации. Хорошее чувство. Не лучше, чем шум воды в ванной, но пойдёт. Поедет, да, прямо как его крыша. Илья несколько раз постучал костяшками в стену, зная, что с той стороны его непременно услышат. Условный сигнал, о котором они странным образом договорились без слов — «мне нехорошо, я снова думаю». Телефон на тумбочке то и дело вспыхивал новыми уведомлениями. Конечно, Илья просил не беспокоиться, но чужие чувства и переживания — это не положение тела в прыжке, он не может их контролировать. Илья знал, чего они боялись. Почему просили срочно сообщить, если он поймет, что ему стало страшно оставаться одному. Улыбка тронула припухшие губы. Он не один. Секс на грани нервного срыва никогда не был в числе любимых вещей Малинина, но всё происходящее даже не было «гранью нервного срыва». Оно ничем не было, если так подумать. Не то чтобы пролетать мимо пьедестала на олимпийских играх было в списке желаний, но если за это ему полагаются горячие Петины ладони на бёдрах, то хорошо, Илья сможет прожить на этом еще какое-то время. Конечно, он пойдёт дальше. Конечно, это всё нужно просто «перестрадать» в полной мере, чтобы груз разочарования позволил выпрямить плечи — нельзя же прыгать четверные с согнутой спиной. Из плюсов — потому что рациональность будет побеждать даже тогда, когда Илье снова захочется лезть на стену — своего состояния Малинин отметил тишину в голове. Не ту, которая накрыла его после объявления результатов, а какую-то… другую. Не нарушаемую разговорами и стонами-всхлипами-вздохами. Хотелось ещё. Возможно, это тоже вид самоистязания — в нём было всего два пальца, когда Илья рывком отстранил Петю от себя и перекинул ногу через крепкие бедра, оказываясь сверху. Бороться с Гуменником за право на грубоватый секс ему давал весь этот вечер. Неубедительная для стратега закономерность: Илья проиграл — Илья заслужил утешительное поощрение. Даже если это означает оставить следы зубов на ребре ладони. Ребре. Конёк ушел на ребро. Неполучившийся прыжок. — Сука, — выдыхает Малинин. Он выражается грубее, когда мяч прилетает ему в лоб. Ладно, да, это было вопросом времени. Возможно, ему даже немного этого хотелось. Чуть-чуть. Шум воды затих, должно быть, какое-то время назад. Обостренное восприятие донесло до Ильи несладкий запах чужого шампуня. Закрыв глаза, сжать под пальцами не-свою футболку — Петя просил дышать глубоко, но не слишком часто. Своя стратегия даже для дыхания, ну да. Звучало ужасно скучно, зато действенно. Шуршашие шаги по ковролину. — Как ты это сделал? — Илья не дал ему и рта раскрыть. — Сделал что? — Петя растирал полотенцем мокрые волосы. Малинину захотелось зарыться в них носом и дышать чем-то, что не пахнет как провал. Провалом сейчас, правда, пахло всё, но… ладно. — Покорил их, — кивок в сторону телефона с неожиданно долго потухшим экраном. — Это у тебя надо спрашивать, — Гуменник скрылся в ванной, чтобы вернуться через несколько мгновений. Илья насчитал четыре секунды. Пятнадцатиминутный душ — самый долгий срок, на который он оставил Малинина этим вечером. — Нет. Я проиграл, потому что, знаешь, не справился с собой, с давлением. Ты занял несправедливое шестое место и ушёл со льда победителем. Петя вздохнул и сел на кровать. Даже смятая простыня под ним смотрелась красиво. По-онегински поэтично. В Илье, правда, не было ничего от хрупкого и тонкого Ленского, но «ладно». Всё-таки это замечательное русское слово. Илья продолжил: — Меня всем жаль, Мишу все поздравляют. Не знаю, вспомнят ли после всего этого вообще серебро и бронзу, но в том, что тебя засудили, не сомневается буквально никто. — Иди сюда, — Петя игнорировал комментарии о себе весь вечер. И пока мир за пределами номера гудел о несправедливости и отвратительном, политизированном судействе, Гуменник терпеливо встречал чужую пламенеющую ярость, потому что слёзы закончились в первые полчаса. И единственный уговор, на который Илья пошёл без сопротивления — не вгрызаться в шею. Плечи, грудь — сколько угодно, но все его футболки, увы, с низким вырезом. — Не могу, — улыбнулся Илья. От недавних воспоминаний все тело снова потяжелело. — Ноги ватные. О, он знал, что Петя донесёт его до кровати на руках. Простыни успели остыть, но этот контраст с лихвой компенсировали объятия. — Знаешь, когда они заставят меня поговорить с психологом, я, ну, я буду не против. Мне нужно наорать на кого-то, не чувствуя, что я срываю злость на невинных людях. Возможно, это было простым совпадением, но, когда Петя положил его ладонь себе на плечо, Илья почувствовал под пальцами глубокие следы своих зубов. Миг, и на языке вспыхнул фантомный привкус крови. Но ведь лучше переборщить, чем сделать недостаточно? — Твоему спокойствию позавидует вся японская философия и стоицизм вместе взятые, — короткий извиняющийся поцелуй в шею. Ноги и правда его больше не держали, поэтому для второго раунда нужно накопить сил. — Мы были к этому готовы. — Мы? — Все мы, да. Мой пьедестал начинался с четвертого места, поэтому мне не о чем жалеть. Даже учитывая все обстоятельства, я выдал лучший свой прокат «Онегина», на который оказался способен. Это звучало не обречённо. Сердце не выдало Петю, когда он говорил. Билось себе все так же ровно и тихо, как и прежде. Раздражало. Возмутить эту спокойную гавань хотелось так же отчаянно, как завоевать медаль. Может, даже немного сильнее. Ладонь скользнула под резинку пижамных штанов, поглаживая Петю сквозь тонкое бельё. — Нет, — Гуменник перехватил его руку. — Ты сам признался, что устал, а я только что вышел из душа. Он это серьёзно? — После короткой у нас было и до душа, и после него, и вообще я не помню, когда мы остановились. — Ты пытаешься себя наказать, — серьёзно произнёс Петя, оставив поцелуй на бледных костяшках его пальцев. — Только не надо учить меня, как справляться с плохим настроением! — Он не позволял этого даже родителям. — Мне просто… мне, понимаешь, мне нужно! Пожалуйста. Вежливые слова обычно действовали, но теперь остались без внимания. — Если нужно — хорошо, но не так сразу, тебя колотит. Секс будет не удовольствием, а пыткой. — Не с тобой! — Возражение утонуло в бережном, утихомиривающем поцелуе. — Петя, пожалуйста, я не могу сейчас думать, мне нужно что-то внешнее, что не будет грызть меня изнутри. — Как насчёт еще одной серии? Двух или трёх, если захочешь. — Прости? — «Следствие вели», помнишь? В воспоминания закралась чудна́я смесь из запахов: перекись, бананы, Петина теплая кожа. — В прошлый раз не помогло, — Илья не злился на ту ложь. Нет, вряд ли даже ложь, скорее полуправду. Гуменник-то получил свой чистый прокат. Традиция, прижившаяся в России, как нарочно не сработала на «американце». — Просто не та, «не удачная» серия, так бывает. — Прямо как весь сегодняшний день, — хмыкнул Малинин. Странная философия удивительно логично легла на происходящие события. — То есть дальше будут лучше? — Не знаю, — хотя бы честно. — Я все не помню. Надо смотреть, проверять. Только так и выясним. — Никакого другого варианта? — Неа. Илья оставляет поверх особенно глубокого укуса на плече осторожный поцелуй. — Ладно, включай.