Последний шанс

How deep is your love?

Is it like the ocean?

What devotion? Are you?

How deep is your love?

Is it like nirvana?

Hit me harder, again

How deep is your love?

How deep is your love?

How deep is your love?

«Mitski (cover) — How deep is your love?» * Коридор старшей школы всегда был воплощением хаоса. Звонок на перемену превращал его в бурлящий поток подростков – слишком много голосов, сливающихся в оглушительный гул, слишком яркий флуоресцентный свет ламп, режущий глаза, слишком тесно, словно все они были заперты в одном движущемся потоке. Запах дешевых дезодорантов, школьной еды и тревоги витал в воздухе. Осаму стояла у окна, прижимая к груди открытую книгу. Её поза была воплощением отстраненности: взгляд направлен куда-то вдаль, за грязное стекло, где виднелись серые очертания школьного двора. Книга служила не для чтения, а для того, чтобы создать невидимый барьер, щит от хаотичного движения и шума. Звуки и образы проходили мимо неё, будто через толстое стекло, не достигая её сознания. Она была здесь, но одновременно и не здесь. — Ты не переворачиваешь страницу уже пять минут, — голос был спокойным, лишенным всякой насмешки или осуждения. Он прозвучал достаточно близко, чтобы Осаму его услышала, но не настолько, чтобы напугать. Она медленно подняла глаза, оторвавшись от своей внутренней паузы. Мальчик стоял чуть в стороне, соблюдая ту негласную дистанцию, которую Осаму всегда устанавливала вокруг себя. У него были темные, почти как ночь волосы, падающие на бледное, немного заостренное лицо. Глаза – проницательные, внимательные, но без навязчивости – смотрели на нее. В руках он держал тонкую, потертую тетрадь, обтянутую синей обложкой. — Я думаю, — ответила Осаму, её голос был низким и ровным, без тени удивления от того, что её заметили. — Тогда книга лишняя, — просто сказал он, указывая на её руки. — Она создаёт видимость занятости, — объяснила Осаму, и в её глазах мелькнула легкая, почти невидимая искорка иронии. — Люди меньше пристают с вопросами, если ты занят. Он кивнул, словно это было самым логичным и очевидным объяснением на свете. — Хороший способ. — Он чуть приподнял уголок рта, и это была едва заметная, но искренняя улыбка. Между ними повисла комфортная тишина, не прерываемая гулом коридора, который, казалось, для них двоих просто перестал существовать. Повисла короткая пауза. Обычно в такие моменты люди начинают суетиться, отводить взгляд или искать повод уйти, чтобы не раздувать неловкость. Но мальчик не уходил. Он не нависал над ней, не пытался заполнить собой всё пространство. Он просто стоял рядом, сохраняя ту самую дистанцию, которая в физике называется «комфортным радиусом», а в общении – уважением к чужим границам. — Ты новенькая? — спросил он. Его голос не был любопытным, скорее констатирующим. — Перевелась, — коротко бросила Осаму, не закрывая книгу, но и не возвращаясь к тексту. — Я заметил. Она чуть повернула голову, впервые по-настоящему рассматривая его профиль на фоне мутного оконного стекла. — Наблюдаешь за всеми? — Только за теми, кто слишком старается быть незаметным, — ответил он, и в его голосе послышалось нечто похожее на понимание. Осаму чуть прищурилась. Этот ответ не вписывался в стандартный набор школьных диалогов. В нём не было желания понравиться или подразнить. — И зачем тебе это? — Интересно. Это не было флиртом. В его словах не чувствовалось попытки впечатлить или завязать интригу. Это был сухой, почти научный факт: ему было интересно наблюдать за механикой человеческого отчуждения. — Фёдор, — представился он спокойно, чуть склонив голову, будто в старинном приветствии. — Осаму. Он повторил её имя очень тихо, почти одними губами. Будто пробовал его на вкус, проверяя, как звучат слоги и подходит ли это имя той девочке, что прячется за книгой у окна. — Ты не любишь шум, — сказал он, снова глядя в коридор, где кто-то громко захлопнул шкафчик. — А ты, я вижу, любишь делать выводы на пустом месте. — Я редко ошибаюсь, Осаму. Она впервые за всё время слегка улыбнулась — уголком губ, едва заметно. — Это звучит самоуверенно. — Это звучит честно. Резкий, надрывный звонок на урок вспорол тишину коридора. Толпа подростков, до этого лениво переминавшаяся с ноги на ногу, мгновенно пришла в хаотичное движение, закручиваясь в воронки у дверей классов. Воздух снова наполнился топотом и криками. Осаму уже собиралась закрыть книгу и раствориться в этом потоке, когда Фёдор заговорил снова. Его голос, не повышаясь, легко преодолел шум. — Ты сидишь у окна не потому, что любишь свет. Она остановилась и обернулась. Он всё еще стоял на том же месте, не шелохнувшись, пока мимо него проносились люди. — А почему? — Потому что отсюда легче всего видеть выход. И контролировать, кто к тебе приближается. Осаму замерла. На секунду ей показалось, что он заглянул не просто в её книгу, а в тот чертеж, по которому она строила свою жизнь. Он не улыбался, не выглядел довольным своей проницательностью. Он просто смотрел на неё своими внимательными глазами, в которых отражалось то же холодное спокойствие, что и в её собственных. — Ты странный, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — Мне это часто говорят. — И тебе всё равно? — Да. Абсолютно. Она коротко кивнула, признавая это как высшую форму честности. — Тогда, наверное, мы поладим. С того дня в школьном хаосе появилась одна неизменная константа: две тени у окна, которые молчали об одном и том же. Они начали иногда сидеть вместе на переменах – две точки тишины в мире, который был слишком громким для них обоих. *** Комната Дазай была небольшой, но в ней всегда казалось много места из-за высоких потолков и огромного количества книг, которые стопками росли прямо из пола, организованный хаос, где стопки книг по истории искусств соседствовали с медицинскими справочниками Акико, а запах старой бумаги смешивался с едва уловимым ароматом лавандового мыла и горьковатого табака. В воздухе стоял знакомый запах: старая бумага, сухая лаванда и едва уловимый след её сигарет. Чуя сидел на подоконнике, сложив руки на груди. Он уже минут двадцать наблюдал за тем, как Осаму готовится к выходу. Это было их «второе свидание». Они не договаривались называть это так, они вообще не обсуждали свой статус, но оба понимали: это не просто прогулка друзей. После того, что случилось на вечеринке, между ними натянулась невидимая струна, которая дрожала от любого случайного взгляда. Дазай стояла перед зеркалом. На ней было простое тёмное платье, которое подчеркивало её бледность и худобу. Она не спешила. Её движения были медленными и точными, будто она выполняла важный ритуал. Она расчесывала волосы, потом долго выбирала украшения и откладывая в сторону. Чуя чувствовал себя не в своей тарелке. На нём была чистая рубашка, которую он долго гладил, и черная куртка. Внутри него было пусто и гулко. Ломка, которая обычно грызла его по вечерам, сегодня притихла, сменившись странным ожиданием. Он смотрел на её спину, на её тонкие руки, и понимал, что пакетик, спрятанный в его куртке, сегодня кажется ему чем-то бесконечно далёким и чужим. — Ты скоро? — наконец спросил он. Голос прозвучал чуть хрипло. Осаму замерла с помадой в руке. Она посмотрела на его отражение в зеркале и чуть наклонила голову набок. — Ты спросил это уже три раза, Чуя. Куда ты так торопишься? — она улыбнулась, но глаза оставались серьезными. — Я не тороплюсь. Просто… смотреть, как ты красишься, — это отдельный вид испытания. — Какого же? — она обернулась, прислонившись спиной к туалетному столику. Чуя отвел взгляд в окно. — Такого, где я чувствую себя идиотом, который просто сидит и ждет. Дазай тихо рассмеялась. Она подошла к нему, шурша мягкими тапочками по паркету. Остановилась совсем рядом. Чуя почувствовал её запах — к лаванде. — А ты не жди, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Ты участвуй. Как я выгляжу? Чуя посмотрел на неё. Она выглядела.. слишком хорошо. Настолько, что ему хотелось одновременно и подойти ближе, и сбежать подальше, чтобы не разрушить эту хрупкую чистоту своей изломанностью. Карамельный цвет губ делал её лицо почти фарфоровым, а взгляд — глубже. — Выглядишь как проблема, которую я не знаю, как решить, — честно ответил он. Она протянула руку и коснулась его колена. Совсем легко, но Чуя почувствовал, как по коже пробежал электрический разряд. — Мы просто идем гулять, Чуя. Обычно на таком узнают только хорошее, а — Я уже достаточно ужасного о себе знаю, — буркнул он. — Тебе вряд ли понравится продолжение списка. — А ты проверь, — она чуть сжала его колено и отпустила. — Я ведь тоже не подарок. Ты видел меня курящей на грязном диване. Это была демо-версия моего «ужасного». Чуя спрыгнул с подоконника. Она была выше его на несколько сантиметров, и сейчас, в тесноте комнаты, это ощущалось особенно остро. Он поправил куртку, стараясь не думать о том, что в внутреннем кармане лежит его проклятие. — Идем, — сказал он. — Пока я не передумал быть «приличным парнем». — Ты никогда не был приличным, — Дазай подмигнула ему, накидывая пальто. — И именно поэтому ты мне интересен. Они вышли из квартиры в прохладный подъезд. Чуя шел на полшага позади, глядя на её тонкий силуэт. Он понимал, что эта девушка становится для него чем-то более важным, чем просто интерес. Она заполняла ту пустоту, которую он раньше пытался забить химией. И это пугало его сильнее любой ломки. Потому что химию можно выкинуть. А как выкинуть её из мыслей, он не знал. Город вечером казался бесконечным лабиринтом из огней и теней. Когда они вышли на улицу, холодный воздух сразу ударил в лицо, заставляя Чую глубже спрятать руки в карманы куртки. После тепла и тишины квартиры Дазай, шум проспекта ощущался слишком резким, но присутствие Осаму рядом – её мерный шаг, шорох её пальто – создавало вокруг них невидимый кокон. Они решили пойти в старый парк аттракционов на окраине центра. Это было место, которое днём выглядело немного обветшалым, но ночью превращалось в сверкающий остров из неона и громкой музыки. Они шли не спеша. Чуя намеренно подстраивался под её шаг. Он чувствовал, как каждый его мускул всё еще находится в странном напряжении, но это было другое напряжение – не от потребности в дозе, а от осознания того, кто идет рядом с ним.  — Ты когда-нибудь был там ночью? – спросила Дазай, глядя на светящееся вдали колесо обозрения. Оно медленно вращалось, напоминая огромный светящийся глаз. — Пару раз в детстве. И один раз в средней школе, когда мы с пацанами пытались пронести туда пиво. Нас выставили через десять минут, – Чуя усмехнулся воспоминанию. – А ты? — Акико водила меня, когда я слишком долго сидела над учебой. Она говорила, что мне нужно «заземлиться» через что-то глупое и громкое. Но мне всегда казалось, что аттракционы – это способ обмануть вестибулярный аппарат, чтобы он забыл о том, как кружится голова от самой жизни. Чуя посмотрел на неё. Она говорила это легко, но в её словах всегда была эта двойная глубина, в которую он боялся провалиться. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах: жареное тесто, сахарная вата, веселье. На входе их встретила огромная арка, обвитая мигающими гирляндами. Звуки здесь смешивались в один сплошной гул – смех, крики людей на горках и навязчивые мелодии из тиров. Чуя купил билеты. Когда он протягивал ей её пропуск, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Это было мимолетное движение, но он почувствовал, как по его руке прошла волна тепла, заставившая его на секунду забыть, как дышать. — Куда сначала? — спросил он, оглядывая яркую толпу. Ему было непривычно находиться в таком месте не ради того, чтобы «забыться», а чтобы просто провести время. Дазай обвела взглядом парк. Её глаза отражали тысячи огней — красных, синих, желтых. Она выглядела почти восторженной, но это был восторг исследователя, который нашел странный артефакт. — Давай просто пройдемся, – предложила она. – Я хочу посмотреть на всё это со стороны, прежде чем нас перевернет.  Они медленно двинулись по главной аллее. Вокруг сновали семьи с детьми, компании подростков и парочки, которые держались за руки. Чуя чувствовал себя здесь лишним в своей черной куртке и со своим тяжелым прошлым в кармане, но Дазай шла так уверенно, будто этот мир принадлежал ей так же, как и тишина. Они остановились у лотка с попкорном. Пар, поднимающийся над аппаратом, подсвечивался снизу розовым светом. — Знаешь, – тихо сказала Осаму, наблюдая за тем, как взрываются зерна кукурузы. – Второе свидание – не всегда проходит хорошо.. Она не закончила фразу, просто посмотрела на него.  Чуя чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Ему хотелось сказать ей, что ему есть что сказать. Что он готов слушать её часами, лишь бы не возвращаться в ту пустоту, где он был раньше. Но вместо этого он просто кивнул на тир неподалеку. — Хочешь, я выиграю тебе ту нелепую игрушку? – спросил он, пытаясь разрядить обстановку. – Это классика второго свидания, разве нет? Дазай рассмеялась – искренне и звонко. — Классика – это если ты промахнешься, а я буду тебя утешать. Пошли, проверим твою меткость, «приличный парень». Они направились к тиру, и Чуя поймал себя на мысли, что сейчас, под этими искусственными огнями, он чувствует себя более живым, чем за все последние месяцы. И это было пугающе хорошо. Постепенно, шаг за шагом, они погружались в этот вечер, оставляя свои тени где-то за воротами парка. Тир представлял собой небольшое, ярко освещенное пространство, обитое изнутри выцветшим зеленым сукном. На полках, выстроенных в несколько рядов, замерли мишени: жестяные утки, пустые банки из-под газировки и маленькие картонные фигурки. Над всем этим великолепием висели призы – огромные плюшевые медведи с глупыми мордами и крошечные брелоки. Воздух здесь был пропитан запахом масла и сладкой ваты, которую жевали дети неподалеку.  — Выбирай жертву, — Дазай облокотилась на стойку, подперев подбородок ладонью. В свете ламп её глаза казались янтарными, и в них плясали озорные искорки. Чуя усмехнулся. Он взял в руки тяжелую пневматическую винтовку. Металл был холодным и шершавым, и это ощущение привычно успокаивало. Он проверил баланс, прищурился. В такие моменты его внутренняя дрожь утихала — когда была цель, всё остальное переставало иметь значение. — Вон ту утку в углу, — Дазай указала пальцем на самую маленькую и дальнюю мишень. — Она выглядит так, будто слишком много знает. Избавь её от страданий. Чуя прицелился. Он чувствовал её взгляд на своем профиле. Она не просто смотрела, она изучала его: как он задерживает дыхание, как напрягаются мышцы на его руках, как он сосредотачивается. Хлопок. Жестяная утка с резким звоном опрокинулась навзничь.  — Один — ноль в мою пользу, — Чуя не оборачивался, уже целясь в следующую. — Что еще? — Те три банки. Справа налево. Если промахнешься, я решу, что ты всё это время притворялся крутым парнем. Три выстрела слились почти в один ритмичный звук. Банки разлетелись в разные стороны. Чуя аккуратно положил винтовку на стойку и наконец повернулся к Осаму. На его лице играла дерзкая, почти мальчишеская улыбка, которую она видела крайне редко. — Достаточно круто для второго свидания? — На четверку с плюсом, — Дазай выпрямилась и кивнула хозяину тира на полку с призами. — Забирай свой трофей. Чуя не стал выбирать огромного медведя. Он ткнул пальцем в маленькую, довольно нелепую игрушку – серого кота с прижатыми ушами и огромными, вечно удивленными глазами. Кот выглядел так, будто он только что осознал всю тяжесть бытия, но решил, что с этим можно жить. — Держи, — Чуя протянул игрушку Дазай. — Похож на тебя, когда ты пытаешься казаться серьезной. Осаму приняла кота, осторожно сжав его в ладонях. Она провела пальцем по его искусственному меху, и на мгновение её лицо стало удивительно мягким. — Я назову его Господин Ночь, — серьезно заявила она, а потом спрятала игрушку в глубокий карман своего пальто. — Спасибо, Чуя. Они пошли дальше вглубь парка. Температура упала еще на пару градусов, и изо рта начал вырываться легкий пар. Толпа стала плотнее, но они словно скользили сквозь неё, не касаясь никого. Вокруг гремели «американские горки», откуда доносились восторженные вопли. Огни аттракционов расплывались в глазах Чуи цветными полосами. Ему было странно осознавать, что он не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Обычно он считал минуты до того момента, когда сможет остаться один и «отключиться». Но сейчас.. сейчас тишина в голове была другой. Она не была мертвой, она была спокойной. — Ты когда-нибудь задумывался, почему мы так любим падать? — Дазай внезапно остановилась у подножия огромной вышки, с которой люди на тросах прыгали вниз. — Скорость, свободное падение.. Мы тратим деньги, чтобы почувствовать, как сердце уходит в пятки. Чуя посмотрел вверх, на летящие тени. — Наверное, потому что в этот момент ты точно знаешь, что ты жив, — ответил он, думая о том, как часто он сам искал это чувство другими, более опасными способами. — В падении нет места для вранья себе. Там только ты и гравитация. Дазай повернулась к нему. Ветер растрепал её волосы, и одна прядь легла ей на лицо. Чуя, сам не зная, что делает, протянул руку и аккуратно убрал её ей за ухо. Его пальцы на секунду коснулись её кожи – холодной от ветра, но такой живой. Она не отстранилась. Напротив, она чуть склонила голову, принимая это касание.  — Значит, сегодня мы будем падать вместе? — тихо спросила она. — Похоже на то, — выдохнул Чуя. В этот момент он почувствовал, что пакетик в его кармане – это всего лишь мусор. Настоящая опасность, настоящая доза и настоящее спасение стояли прямо перед ним, глядя на него глазами, в которых отражался весь этот безумный, сверкающий парк. — Тогда идем на колесо обозрения, — Дазай взяла его за руку. Её ладонь была маленькой, но она сжала его пальцы крепко и уверенно. — Хочу посмотреть на этот город сверху, пока он не успел нас проглотить. И Чуя пошел за ней, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться в такт её шагам. Очередь на колесо обозрения двигалась медленно, как ленивая змея. Вокруг них по-прежнему бурлила жизнь, но здесь, у подножия огромного стального скелета аттракциона, звуки начали меняться. Грохот музыки из центра парка доносился лишь отголосками, перекрываемый мерным гулом работающих механизмов и тяжелым, ритмичным лязгом стальных тросов. Колесо обозрения возвышалось над ними, как древнее божество, облаченное в неоновые доспехи. Его огромные спицы медленно разрезали ночное небо, а кабинки, похожие на маленькие стеклянные капсулы, мерно покачивались, поднимая людей к самым звездам. Когда подошла их очередь, оператор в поношенной униформе придержал дверцу кабинки. Чуя пропустил Осаму вперед. Внутри было тесно и удивительно тихо. Как только дверца захлопнулась с глухим щелчком, внешний мир перестал существовать. Остался только тусклый свет крошечного плафона под потолком и запах озона, смешанный с холодом. Они сели напротив друг друга. Кабинка вздрогнула и начала свое медленное движение вверх.  Чуя чувствовал, как земля плавно уходит из-под ног. С каждым метром шум толпы становился всё тише, превращаясь в неразличимый шепот. Огни парка начали сливаться в яркое, переливающееся пятно, а горизонт раздвинулся, открывая вид на темную массу города, прошитую нитями дорожных огней. — Смотри, — Дазай прижалась лбом к прохладному стеклу. — Отсюда кажется, что всё это — просто макет. Маленькие домики, маленькие люди. Кажется, что можно просто протянуть руку и переставить всё так, как тебе хочется. — Но ты не можешь, — отозвался Чуя. Он сидел, откинувшись на жесткое сиденье, и наблюдал за ней. В полумраке её силуэт казался почти прозрачным. — Ты всё равно вернешься вниз. Мы все возвращаемся. Осаму повернулась к нему. В её глазах, отражающих свет далеких фонарей, читалась какая-то странная, тихая печаль. — В этом-то и проблема, Чуя. Мы проводим всю жизнь, пытаясь забраться повыше, чтобы не чувствовать того, что происходит на земле. Но гравитация — честная штука. Она всегда берет свое. Когда кабинка достигла самого верха, она на мгновение замерла. Это была техническая пауза, необходимая для посадки новых пассажиров внизу, но для них это мгновение растянулось в бесконечность. Они зависли в пустоте, между небом и землей. Чуя почувствовал, как в кармане куртки снова шевельнулась тень – та самая привычная потребность «отключиться», стать таким же невесомым, как эта кабина. Но он посмотрел на Дазай. Она сидела совсем рядом, её колени почти касались его. Господин Ночь, та самая нелепая игрушка, выглядывал из её кармана, как безмолвный свидетель. — О чем ты думаешь? — спросила она. Её голос в этой тишине звучал мягко, почти интимно. — О том, что мне страшно, — честно признался Чуя. Он не хотел этого говорить, слова сами сорвались с губ. — Высоты?  — Нет. Того, что происходит сейчас. — Он сжал пальцы в замок. — Слишком.. слишком много всего. Я не привык чувствовать столько за один раз. Дазай протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её прикосновение было прохладным, но оно моментально заземлило его, вырывая из липких объятий внутренней пустоты. — Чувствовать — это больно, — согласилась она. — Но это значит, что ты еще не окончательно превратился в одну из тех жестяных уток, которые ты сегодня сбивал. Она придвинулась ближе, пересаживаясь на его сторону. Теперь их плечи плотно соприкасались, и Чуя чувствовал тепло её тела сквозь пальто. В этом маленьком пространстве, подвешенном над спящим городом, ложь стала невозможной. Он чувствовал запах её духов, её кожи, и это было сильнее, чем любой химический дурман.  Кабинка вздрогнула и начала медленный спуск.  — Знаешь, — Дазай положила голову ему на плечо. — Второе свидание должно быть провальным. Это правило. Но почему-то мне кажется, что мы его нарушили. Чуя прикрыл глаза. В груди у него что-то болезненно, но правильно сжималось. Он понимал, что завтра может быть ломка, завтра снова могут вернуться демоны и страх, но сейчас, пока они медленно опускались к огням парка, он был счастлив.  — Нарушать правила — это в моем стиле, — ответил он, и его голос был на удивление твердым. Они сидели молча, пока кабинка плавно возвращала их на землю. Когда дверца открылась и в лицо снова ударил шум, запах попкорна и чужие голоса, Чуя не отпустил её руку. Он вышел на асфальт, чувствуя себя так, будто он действительно только что совершил прыжок в бездну, но вместо того, чтобы разбиться, он научился летать. Парк всё еще сверкал, но теперь эти огни не казались ему враждебными. Они были просто фоном для того, что происходило между ними двумя.  — Куда теперь? — спросил он, глядя на неё. Дазай улыбнулась, и в этой улыбке не было ни грамма её обычной меланхолии. — Теперь мы пойдем есть самую вредную еду, которую только сможем найти.  После колеса обозрения Осаму выглядела необычно – в её глазах горел тот самый детский, непосредственный азарт, который она обычно прятала за многослойной иронией. Она смеялась над Господином Ночь, выглядывающим из её кармана, и вдруг, резко остановившись у яркого ларька с напитками, объявила, что сама добудет им что-нибудь «ядовито-голубое или сахарно-розовое». — Стой здесь. Не шевелись, иначе я решу, что тебя похитили инопланетяне, и даже не стану тебя искать, — она шутливо погрозила ему пальцем и, развернувшись, скрылась в пестрой толпе, лавируя между прохожими с легкостью, которой Чуя мог только позавидовать. Чуя остался стоять у высокого фонарного столба, обмотанного гирляндами. Он глубоко вдохнул, пытаясь удержать то хрупкое чувство покоя, которое они поймали в кабинке колеса обозрения. Но стоило Дазай исчезнуть из вида, как холод ночи снова начал пробираться под куртку, а шум парка стал казаться слишком агрессивным. — Надо же, Накахара. В чистой рубашке и даже не шатаешься. Почти похож на человека. Голос прозвучал из тени соседнего павильона – тихий, вкрадчивый и до боли знакомый. Чуя замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, рваном ритме. Он медленно повернул голову. В тени стоял парень чуть старше их –  Кадзуо. На нём была кожаная куртка, от него пахло дешевыми сигаретами и тем самым специфическим, химическим запахом, который Чуя научился распознавать за версту. Кадзуо был одним из тех, кто ошивался в тех самых дворах. Он был тем, кто знал Чую не как студента, а как клиента. — Кадзуо, — процедил Чуя сквозь зубы. Его кулаки в карманах сжались. — Убирайся. Я не на работе и мне ничего не нужно. — Да ладно тебе, не кипятись, — Кадзуо сделал шаг вперед, его лицо, освещенное мигающим неоном, казалось маской. — Я просто удивился. Ты пропал с радаров. Ребята думали, ты либо завязал, либо сдох под забором. А ты, оказывается, в парке развлекаешься. Он обвел взглядом аттракционы и остановился на Чуе, сузив глаза. — У тебя всё еще тот товар в кармане? Или ты уже всё «использовал»? Учти, если надумаешь брать еще — цены выросли. — Мне. Ничего. Не. Нужно. — Чуя сделал шаг к нему, его голос вибрировал от подавленной ярости и страха. Страха, что Дазай вернется сейчас и услышит хоть слово. — Проваливай отсюда, пока я тебе зубы не пересчитал. Кадзуо усмехнулся, ничуть не испугавшись. Он знал, в каком состоянии бывают такие, как Чуя, когда у них начинается ломка. — Ты выглядишь паршиво, парень. Зрачки выдают. Ты на грани, я же вижу. Кого ты пытаешься обмануть? Эту девчонку, что ушла за лимонадом? Она же сбежит, как только узнает, что ты.. — Чуя! Я нашла самый синий напиток во всей Японии! Голос Дазай прозвучал как гром среди ясного неба. Чуя мгновенно выпрямился, его лицо застыло в неподвижной маске. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.  Дазай подошла к ним, сияя улыбкой. В каждой руке она держала по большому пластиковому стакану, наполненному ярко-голубой жидкостью с горой льда. Она остановилась рядом с Чуей, любопытно глядя на Кадзуо. — О, у тебя знакомые? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. В её голосе не было подозрения, только легкое, вежливое любопытство. Чуя почувствовал, как внутри него всё обрывается. Кадзуо посмотрел на Осаму, затем на Чую. В его глазах мелькнула издевательская искра. Он медленно вытащил сигарету из пачки, не сводя взгляда с Чуи. — Да так, — лениво протянул Кадзуо, засовывая сигарету в угол рта. — Старый знакомый по.. общим интересам. Рассказывал вот Накахаре, как дела в нашем «районе». Дазай чуть наклонила голову набок. Она выглядела такой невинной в этом свете, с этими нелепыми напитками. — В «районе»? — переспросила она. — Каком именно? — Неважно, — резко перебил Чуя, делая шаг к ней и забирая один из стаканов. Его пальцы коснулись её руки — они были ледяными. — Мы уже закончили. Нам пора идти, Дазай. Мы опаздываем на горки. Он почти физически чувствовал на себе взгляд Кадзуо – насмешливый, знающий. Тот понимал, что Чуя сейчас в его власти, что одно слово может разрушить всю эту иллюзию «свидания». Но Кадзуо лишь хмыкнул и отсалютовал двумя пальцами. — Увидимся, Чуя. Не забывай старых друзей. Мы всегда на месте. Кадзуо развернулся и скрылся в тени павильона, оставив после себя запах табака и липкий, удушливый страх. Дазай посмотрела вслед ушедшему, а затем перевела взгляд на Чую. Она видела, что его плечи напряжены до предела, а челюсти плотно сжаты. Но она лишь протянула ему его напиток и мягко улыбнулась. — Странный тип, — заметила она. — Похож на героя из нуарных фильмов. Ты уверен, что он не твой тайный информатор? — Просто.. парень из прошлого. Ничего интересного, — бросил Чуя, делая большой глоток ледяной жидкости. Холод обжег горло, помогая немного прийти в себя. — Пойдем отсюда. Здесь слишком шумно. Они пошли дальше по аллее, и Дазай, казалось, тут же забыла о странной встрече, увлеченно рассказывая о том, из чего, по её мнению, сделан этот напиток. Но Чуя шел как в тумане. Слова Кадзуо эхом отдавались в его голове: «Она же сбежит, как только узнает…» Он чувствовал пакетик в кармане куртки. Теперь он казался ему не спасением, а бомбой замедленного действия, которая могла взорваться в любой момент, превратив всё это – её смех, её присутствие, её доверие – в пепел. И самым страшным было то, что он не знал, как её обезвредить. Они провели в парке еще час, и этот час стал для Чуи своеобразным очищением. Чтобы заглушить липкий страх, оставленный Кадзуо, он с головой окунулся в напускное веселье Дазай. Они ели до неприличия сладкую вату, которая липла к пальцам, смеялись над кривыми зеркалами, где их отражения превращались в сюрреалистичных монстров, и даже рискнули пойти на старые «американские горки». Там, в моменты резких падений, когда ветер выбивал слезы из глаз, а крик застревал в горле, Чуя чувствовал, как остатки тревоги вымываются адреналином.  Когда они наконец вышли за ворота парка, шум и неоновое безумие остались позади, превратившись в яркое зарево на ночном небе.  Сейчас они шли по набережной. Здесь было гораздо тише и прохладнее. Городской гул доносился лишь издалека, перекрываемый мерным, тяжелым вздохом моря. Широкая асфальтированная дорожка была пуста, лишь редкие фонари бросали на неё длинные, дрожащие полосы желтого света.  Чуя шел рядом с Дазай, и его дыхание наконец стало ровным. Внутренний зверь, который еще недавно рвался наружу от страха и ломки, затих, убаюканный ритмом их шагов. Ему больше не хотелось никуда бежать. Он просто наслаждался её присутствием – тем, как она иногда задевала его плечом, тем, как Господин Ночь смешно торчал из её кармана, и тем, как она молчала. Это молчание не было тягостным; оно было наполнено спокойствием человека, который нашел свою гавань. Запах соленой воды становился всё сильнее. Воздух здесь был другим – влажным, живым, пропитанным первобытной мощью океана.  — Смотри, — тихо сказала Дазай, указывая вперед. — Там, где заканчиваются огни, начинается настоящая темнота. Они свернули с асфальтированной тропы на пологий склон, ведущий к самому берегу. Под ногами зашуршала мелкая галька вперемешку с песком. Звук прибоя здесь стал оглушительным – ровный, гипнотизирующий шум волн, которые лениво набегали на берег и с шипением откатывались назад, оставляя после себя клочья белой пены. Море в эту ночь было похоже на разлитые чернила, в которых дрожали отражения звезд. Линия горизонта почти стерлась, и казалось, что они стоят на краю мира, за которым нет ничего, кроме этой бездонной, дышащей воды. Дазай остановилась у самой кромки, где песок был еще влажным и темным. Она глубоко вдохнула морской воздух, прикрыв глаза, а затем медленно опустилась прямо на прибрежные камни, не заботясь о своем пальто.  Чуя сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Холод камней мгновенно просочился сквозь джинсы, но это было приятное, отрезвляющее ощущение. Он уперся локтями в колени и уставился на черную воду.  Здесь, у берега, всё казалось правильным. Все их проблемы, страхи, его двойная жизнь и её скрытая печаль – всё это выглядело крошечным и неважным на фоне этого вечного движения волн. Чуя чувствовал, как морской бриз обдувает его лицо, смывая остатки усталости. Он повернул голову и посмотрел на Осаму. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза были такими же глубокими и непостижимыми, как море перед ними.  Они сидели в тишине, слушая, как океан разговаривает с берегом, и в эту минуту Чуе казалось, что он наконец-то нашел то место, где ему не нужно быть никем, кроме самого себя. Время текло незаметно, растворяясь в мерном рокоте прибоя. Холод камней заставил их перебраться чуть выше, туда, где песок был сухим и мягким. Вскоре они уже лежали на спине, раскинув руки, и над ними раскинулся бесконечный звездный купол – глубокий, иссиня-черный, усыпанный яркими точками, которые казались рассыпанной по бархату солью. Они говорили обо всем на свете. Осаму пересказывала нелепые легенды о созвездиях, выдумывая на ходу свои собственные, а Чуя впервые за долгое время по-настоящему смеялся – негромко, но искренне, чувствуя, как этот смех вытесняет из груди остатки городской пыли и тяжелых мыслей. Они обсуждали книги, преподавателей, даже тот самый «синий напиток», который теперь казался им частью какой-то другой, далекой жизни.  Это было странное, чистое опьянение – не от алкоголя или веществ, а от близости другого человека, от понимания того, что в эту минуту им не нужно ничего играть и никем казаться. Воздух между ними вибрировал от невысказанных слов, и это напряжение было сладостным. Постепенно их голоса стали тише, переходя в шепот, пока не замолкли совсем. Остался только звук моря.  Чуя повернул голову набок. Осаму сделала то же самое. В слабом свете звезд её лицо казалось призрачным, а в расширенных зрачках отражалось небо. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Чуя чувствовал её дыхание на своих губах – оно пахло прохладой и едва уловимой сладостью.  Они долго смотрели друг другу в глаза. В этом взгляде было всё: и страх перед будущим, и признание своих слабостей, и та самая хрупкая надежда, которую они обрели сегодня. Чуя видел в её глазах свое отражение — не того сломленного парня из подворотни, а кого-то, кто достоин быть здесь. Первой потянулась Осаму. Или, может быть, это был он – они оба не смогли бы сказать точно.  Поцелуй был долгим и невероятно нежным. В нем не было той лихорадочной спешки, что в ванной; в нем было узнавание. Чуя чувствовал мягкость её губ, вкус карамели на её коже и то, как медленно тает его внутренний холод. Это было как долгожданное возвращение домой после многолетних скитаний. Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Чуя медленно навис над ней, упираясь руками в песок по обе стороны от её головы. Он смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд был полон такого тепла, которое он сам в себе не подозревал. Он начал целовать её лицо. Сначала – лоб, затем – закрытые веки, кончик носа, линию челюсти. Его поцелуи были легкими, как касание крыльев бабочки, но за каждым из них стояло обещание. Осаму тихо выдохнула, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе, её глаза сияли от тихого восторга.  В эту ночь песок под ними не казался холодным, а шум моря больше не напоминал о бездне. Для Чуи всё остальное перестало существовать: и Кадзуо, и пакетик в кармане, и завтрашний день с его неизбежными трудностями. Была только она, её тепло и этот берег.  Эта ночь была по-настоящему счастливой. Она была их маленькой победой над тьмой, моментом абсолютной правды, который они запомнят навсегда – два изломанных человека, которые нашли в себе силы просто любить под равнодушным, но прекрасным звездным небом. *** Новый день в университете начался с непривычной легкости. Солнце, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории, заливало старинные парты золотистым светом, и даже скрип мела по доске не казался таким раздражающим, как обычно. Для Чуи этот понедельник был окрашен совсем другими красками. После той ночи на берегу он чувствовал себя так, словно с его плеч сняли тяжелый, многолетний груз. В теле еще ощущалась легкая усталость, но она была приятной – усталостью от долгой, счастливой ночи, а не от внутренней борьбы. Он сидел на своей обычной парте, у самого окна, но сегодня его взгляд не был прикован к серому небу. Он смотрел на часы, отсчитывая каждую минуту до конца лекции по истории искусств. Раньше эти полтора часа казались вечностью, теперь же – лишь коротким мгновением, отделяющим его от неё. Лектор монотонно вещал о Ренессансе, но Чуя не слушал ни слова. Его мысли были заняты только Дазай. Он вспоминал её смех в парке, мягкость её губ под его поцелуями, тепло её тела рядом на холодном песке. Каждый образ был ярким, четким, почти осязаемым. Пакетики с химией, всё ещё которые он носит с собой, больше не жгли кожу. Он превратился в безмолвный, ненужный артефакт из прошлой жизни. Сейчас его сознание было заполнено ею. Она стала его новым миром, его новым, самым сильным наркотиком. На его лице играла легкая, почти незаметная улыбка. Студенты вокруг него перешептывались, записывали конспекты, но он был в своей собственной вселенной, где царила тишина и предвкушение. Его руки лежали на парте, и он нетерпеливо постукивал пальцами, желая, чтобы время ускорилось. Он уже знал, куда пойдет сразу после звонка. Их «место» на подоконнике подождет. Сначала он завернет в сторону автомата на углу кампуса. Чуя точно помнил её любимый чай – черный, с капелькой молока и без сахара. В его голове уже выстраивался маршрут: сначала автомат, потом их привычный подоконник, где она, скорее всего, уже будет сидеть, уткнувшись в книгу. Он представил, как протянет ей стаканчик, как она поднимет глаза, и в них вспыхнет та самая искра, которую он так жадно искал. Звонок на перемену прозвучал, как выстрел. Аудитория мгновенно наполнилась гулом голосов и движением. Чуя вскочил с места, его рюкзак был уже на плече. Он не стал ждать, пока все выйдут. Быстро, почти бегом, он направился к двери, его сердце колотилось в груди в предвкушении. Ему не терпелось увидеть её. Снова. И снова. И снова. Он уже шагал по коридору, мимо знакомых лиц, которые не замечали его изменившегося вида. Мимо профессоров, которые не знали, что Чуя Накахара только что вернулся с самого важного путешествия в своей жизни. Впереди ждал чай, а за ней – Дазай, его новый, такой желанный рассвет. Чуя шел по коридору, стараясь не расплескать обжигающую жидкость в тонком пластиковом стаканчике. Он только что отстоял небольшую очередь к гудящему автомату в углу холла – тот со скрежетом и шипением выдал порцию её любимого чая. Стаканчик был тонким, почти невесомым, и жар напитка приятно покалывал ладонь, напоминая о том, что всё это – реально. Что вчерашняя ночь не была сном. Он представлял, как сейчас подойдет к их подоконнику, как она вскинет голову, и он увидит тот самый взгляд – немного лукавый и бесконечно глубокий. Но он заметил её раньше, чем подошел к их обычному месту. Дазай стояла в нише у окна, но она была не одна. Рядом с ней стоял незнакомый парень, которого Чуя раньше видел лишь мельком в библиотеке. Бледный, со спокойным, почти застывшим лицом и внимательными темными глазами.  Накахара непроизвольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Они стояли слишком близко. Не так, как стоят случайные знакомые, и даже не так, как стоят однокурсники. В их позах было пугающее спокойствие. Незнакомец чуть наклонился к ней – не нарушая границ, не пытаясь дотронуться, но достаточно близко, чтобы его голос доносился только до неё. Это выглядело как абсолютное, древнее доверие. Чуя не слышал, о чем они говорят. Гул коридора поглощал их слова, оставляя только визуальные образы, которые били больнее любых оскорблений. Он видел, как Дазай слушает. Она не кривлялась, не пыталась перевести всё в шутку, не строила гримасы. Её лицо стало каким-то.. иным. Более тихим. Глубоким. Словно этот человек вытаскивал на поверхность ту часть её души, которую Чуя только-только начал нащупывать в темноте набережной.  С Чуей она смеялась, спорила, вспыхивала. С ним она была живой, хаотичной, почти осязаемой. С этим – она была похожа на глубокое, застывшее озеро. И самое болезненное было в том, что она не выглядела напряжённой. Напротив, она казалась абсолютно на своем месте. Внутри Чуи поднялось нечто тяжелое. Это не была та привычная вспыльчивая ярость, которая заставляла его лезть в драку. Это было что-то новое – холодное, липкое и едкое. Ревность? Возможно. Но скорее это был страх. Страх, что есть двери в её сознании, к которым у него просто нет ключа, а у этого парня – есть. Пластиковый стаканчик в его руке слегка деформировался от того, как сильно он его сжал. Чай чуть плеснул на пальцы, обжигая, но Чуя даже не вздрогнул.  Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Его ботинки глухо стучали по линолеуму, и этот звук, казалось, должен был разрушить их тихую идиллию. Чуя сократил расстояние между ними за несколько широких, решительных шагов. Пластиковый стаканчик в его руке слегка деформировался под пальцами, и обжигающий чай едва не плеснул на край. Он не знал этого парня, никогда не видел его раньше, но тот факт, что Дазай стояла рядом с ним так расслабленно – без своей привычной брони из сарказма – заставил Чую внутренне ощетиниться. Парень стоявший возле нее заметил его первым. Он не вздрогнул, не отвел взгляда. Он медленно поднял глаза на Чую – спокойно, оценивающе. В этом взгляде не было вызова или агрессии. Было нечто худшее: спокойное понимание. Словно Фёдор уже всё прочитал: и его зависимость, и его страх, и то, как сильно он дорожит этой девушкой. Дазай почувствовала смену атмосферы и обернулась. — Чуя.. Она произнесла его имя мягко. В её голосе не было испуга, она не пыталась отстраниться от Фёдора или оправдаться. Это было теплое, естественное приветствие, как будто она действительно ждала его появления. Он остановился почти вплотную к их маленькому кругу, вклиниваясь в пространство между ними. От незнакомца веяло чем-то странным: не агрессией, а тяжелой, могильной тишиной. — Я не помешал? — голос Чуи прозвучал подчеркнуто вежливо, но в нем отчетливо слышался лязг металла. Парень перевел взгляд на Чую. Его глаза были темными, глубокими и абсолютно непроницаемыми. Он ответил раньше, чем Дазай успела открыть рот. — Мы просто разговаривали. Ответ был спокойным, почти мягким, но именно это и взбесило Чую. То, как уверенно этот незнакомец взял на себя право отвечать за них обоих. — Я не спрашивал тебя, — отрезал Чуя. Его тон был ровным. Слишком ровным – так звучит лед перед тем, как треснуть под весом. Наступила секундная пауза. Студенты обтекали их, как поток воды обтекает острые камни. Фёдор не отвел взгляда, не смутился. Он чуть наклонил голову, изучая Чую так, словно тот был любопытным экспонатом в анатомическом музее. — Вы пара? — спросил он вдруг. Вопрос прозвучал буднично, как будто он интересовался погодой или временем. Дазай резко повернула голову к Фёдору. Её брови взлетели вверх, а губы чуть приоткрылись. — Что?.. — выдохнула она. В её голосе не было ни капли кокетства или вины – только чистое, искреннее недоумение. Для неё, привыкшей жить в мире абстракций и сложных чувств, такая прямолинейная классификация их отношений с Чуей явно стала неожиданностью. Чуя почувствовал, как внутри него что-то болезненно ухнуло. Он сделал еще один шаг вперед, почти касаясь плечом Дазай, обозначая свою территорию физически. Он посмотрел Фёдору прямо в глаза, не моргая. — А что, не видно? — ответил он раньше, чем Дазай успела прийти в себя. Голос всё еще был ровным, но теперь в нем вибрировала собственническая ярость. Ему было плевать, как это звучит со стороны. После вчерашней ночи на песке, после её поцелуев и того доверия, которое она ему подарила, он не собирался позволять какому-то бледному призраку из коридоров ставить под сомнение его место рядом с ней. Фёдор едва заметно сузил глаза.  — Я не хотел предполагать, — произнес он, и в его голосе Чуе послышалась тонкая, едва уловимая насмешка. Словно Фёдор уже увидел всю хрупкость этой связи, все трещины, которые Чуя так старательно замазывал. Дазай, почувствовав, как атмосфера вокруг них начинает искрить, сделала маленький, почти бессознательный шаг вперед. Она оказалась между ними, мягко разрывая их дуэль взглядов. — Это Фёдор, — сказала она, и Чуя заметил, как её голос стал чуть более собранным. — Мы вместе учились в школе.  Она замолчала на мгновение, глядя на Фёдора, и в её взгляде промелькнуло нечто такое, чего Чуя не мог понять – какая-то общая тайна или старая, затянувшаяся боль. — Старый друг, — добавила она, и это слово «старый» прозвучало весомо. Оно означало историю, в которой Чуи не было. Историю, которая сформировала её задолго до того, как он принес ей первый стаканчик чая. Фёдор слегка склонил голову, его лицо осталось бесстрастным. — Рад знакомству, — произнес он, глядя на Чую. Чуя смотрел на него в ответ, сжимая стаканчик так, что пластик жалобно хрустнул. Внутри него всё кричало о том, что этот «старый друг» – самая большая угроза всему, что он обрел вчера на берегу моря.  — Взаимно, — выплюнул он одно-единственное слово. Это была ложь. Чистая, концентрированная ложь. Он не был рад. Он хотел, чтобы этот человек исчез, растворился в тенях, из которых вышел. Но Дазай уже взяла его за локоть, уводя в сторону другого угла, и Чуя пошел за ней, чувствуя на своей спине внимательный, оценивающий взгляд Фёдора. Чай в его руке начал остывать, но внутри него теперь разгорался совсем другой пожар. И этот пожар пах не лавандой, а пеплом. Их прогулка к другому месту прошла в тяжелом молчании. Чуя чувствовал, как внутри всё кипит – смесь вчерашнего счастья и сегодняшней резкой, колючей ревности создавала в груди невыносимый коктейль. Когда они наконец остановились, Дазай не села, а просто прислонилась к стене, сложив руки на груди. — Ты вел себя как мальчишка, Чуя, — тихо сказала она. В её голосе не было злости, только какая-то сухая усталость. — Серьезно? Мы вчера договорились быть честными, а не превращать всё в дешевую драму перед моими знакомыми. Чуя резко поставил недопитый стаканчик на подоконник. Пластик жалобно хрустнул. — Знакомыми? — он вскинул голову, и его глаза опасно блеснули. — Он смотрел на тебя так, будто вы вместе прошли через ад и обратно. И ты стояла там, вся такая… притихшая. Я просто обозначил границы. Что в этом плохого? — Границы? — Дазай чуть прищурилась. — Я не территория, которую нужно метить, Чуя. Фёдор – часть моего прошлого, которую ты не знаешь и, судя по твоему настрою, не хочешь знать. Твоя выходка была просто… глупой. — Глупой? — Чуя сделал шаг к ней, его голос сорвался на хрип. — Глупо — это верить, что после одной ночи всё станет идеально! Я вижу, как ты на него смотрела. Ты с ним другая. И мне это не нравится, ясно? Перепалка начала набирать обороты. Воздух в коридоре словно сгустился. Чуя злился не только на Фёдора, но и на самого себя – за свою слабость, за ложь, которую он носил в кармане, и за этот вечный страх всё испортить. А Дазай просто смотрела на него, и её взгляд становился всё холоднее и отстраненнее. — Знаешь что, — она вдруг выпрямилась и поправила сумку на плече. — Я не собираюсь сейчас оправдываться или спорить. У тебя внутри какой-то пожар, и ты пытаешься обжечь им меня. — Осаму, подожди… — он попытался перехватить её за руку, но она мягко, но решительно уклонилась. — Нет, Чуя. Сейчас — нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде была четкая граница. — Ты сейчас не со мной споришь, а со своими демонами. Иди и остынь. Подумай, чего ты на самом деле боишься. Она сделала шаг назад, собираясь уходить. — Дай знать, когда придешь в норму, — добавила она уже на ходу, не оборачиваясь. — Когда сможешь просто поговорить, а не рычать на каждого встречного. У меня сейчас пара по литературе, мне нужно идти. Чуя остался стоять у окна один. Он смотрел, как её тонкий силуэт скрывается в толпе студентов. Коридор сразу стал каким-то серым и неуютным. Он чувствовал себя дураком – злым, ревнивым и бесконечно одиноким.  Стаканчик с чаем на подоконнике окончательно остыл. Чуя ударил кулаком по стене, но это не принесло облегчения. Он понимал, что она права. Он понимал, что его реакция была чрезмерной. Но этот бледный парень, Фёдор, пробудил в нем что-то такое, от чего по коже шел мороз.  Он стоял в тени, слушая, как звенит звонок на следующую пару, и понимал, что этот день, начавшийся так ярко, стремительно превращается в очередной кошмар, который он создал своими собственными руками. Ему действительно нужно было «остыть», но внутри него всё еще бушевало пламя, которое пахло гарью и старыми тайнами. Чуя всё еще стоял у стены, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел в пустоту коридора, где только что исчезла Дазай, и чувствовал, как внутри всё клокочет от бессилия. Ярость постепенно сменялась тупой, ноющей болью в груди. Он ненавидел это состояние – когда ты понимаешь, что виноват, но гордость не дает сделать шаг назад. Вдруг на его плечо легла рука. Пальцы были длинными и неестественно холодными, даже сквозь плотную ткань куртки.  Чуя резко дернулся, почти ударив того, кто стоял сзади, и обернулся. Перед ним снова был он. Фёдор. Тот не ушел на пары. Он стоял совсем близко, и на его бледном лице застыла вежливая, но пугающая полуулыбка. Взгляд его темных глаз скользнул по лицу Чуи, задерживаясь на его расширенных зрачках и дрожащей челюсти. — Она права, — негромко произнес Фёдор. Его голос был мягким, почти сочувственным, но в нем чувствовался яд. — В тебе слишком много шума, Накахара. Чуя почувствовал, как волна гнева снова ударила в голову. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Тебе чего надо? — прошипел он. — Шел бы ты на свою лекцию, «старый друг». Пока я не передумал быть вежливым. Фёдор не отступил. Он медленно перевел взгляд на остывший пластиковый стаканчик, одиноко стоящий на подоконнике. — Ты принес ей чай, — Фёдор чуть наклонил голову набок, и в этом жесте было что-то птичье, хищное. — Как трогательно. Ты действительно веришь, что такие простые вещи могут заполнить ту пустоту, которую она носит в себе? Что ты можешь «купить» её спокойствие за пару монет из автомата? — Заткнись, — процедил Чуя. — Ты ничего о нас не знаешь. Фёдор негромко рассмеялся. Этот смех был сухим, как шелест старой бумаги. — О, я знаю о ней гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я видел её, когда она еще не умела так искусно притворяться «живой». Я видел её во тьме, в которой ты сейчас тонешь. — Он сделал паузу, внимательно изучая лицо Чуи. — Ты ведь чувствуешь это, верно? Эту ломку. И я не про ту, что в твоем кармане. Чуя застыл. Сердце пропустило удар. Откуда этот парень мог знать? Он ведь видел его первый раз в жизни. Или нет? — Ты пытаешься спасти её, — продолжал Фёдор, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Но на самом деле ты просто ищешь в ней оправдание своей собственной слабости. Ты думаешь, что если она полюбит тебя, ты перестанешь быть тем, кто ты есть. Но посмотри на себя. Ты только что прогнал единственного человека, который тебе дорог, просто потому что испугался тени из её прошлого. Фёдор убрал руку с плеча Чуи и сделал шаг назад, поправляя воротник. — Ты для неё — временное развлечение, Накахара. Способ почувствовать хоть какой-то жар, пока она окончательно не замерзла. Но огонь, который ты носишь в себе, быстро выгорает. А когда останется только пепел… она вернется к тем, кто понимает вкус холода. Чуя хотел ударить его. Его рука уже дернулась, но он заставил себя остановиться. Бить этого бледного призрака прямо в коридоре университета было бы окончательным признанием своего поражения.  — Уходи, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Проваливай к черту. Фёдор лишь вежливо кивнул, словно они только что обсудили погоду. — Не забудь выкинуть чай, — бросил он напоследок, уже разворачиваясь. — Он окончательно остыл. Как и ваша ссора. Он пошел по коридору – спокойный, уверенный, не оборачиваясь. Чуя смотрел ему в спину, и ему казалось, что воздух вокруг стал еще холоднее. Слова Фёдора вошли в его голову как иглы. «Временное развлечение». «Пепел».  Он посмотрел на стаканчик с чаем. Тот выглядел жалко. Чуя взял его и одним резким движением отправил в мусорную корзину. Звук падения пластика отозвался в его душе пустой, гулкой тишиной. Ему действительно нужно было остыть. Но как это сделать, когда внутри всё превратилось в выжженную землю? Остаток дня в университете превратился для Чуи в сплошное серое пятно. Он не пошел на оставшиеся лекции – просто не смог заставить себя сидеть в душной аудитории и делать вид, что его волнуют конспекты. Вместо этого он бродил по коридорам, прятался в курилке за углом здания и до боли в глазах всматривался в толпу, надеясь и одновременно боясь увидеть знакомый силуэт Дазай. Она не написала. Экран телефона оставался темным и холодным, и это молчание давило на Чую сильнее, чем любая ссора. Слова Фёдора о том, что он лишь «временное развлечение», крутились в голове на репите, как заезженная пластинка. К вечеру, когда город накрыли синие сумерки, Чуя оказался у себя дома. В квартире было тихо и неуютно. Он не зажигал свет, сидел на диване в куртке, глядя, как тени от уличных фонарей ползают по потолку. Руки заметно подрагивали – то ли от холода, то ли от того, что нервы окончательно сдали. Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто не будет читать нотации и кто знает его настоящую, неприглядную сторону. Он достал телефон и набрал номер Акутагавы. Тот ответил после третьего гудка. — Накахара? — голос Рюноске в трубке был сухим и бесстрастным, как всегда. — Живой я, — буркнул Чуя, прижимая телефон к уху плечом и пытаясь зажечь сигарету. Зажигалка сработала только с пятого раза. — Слушай… я сегодня всё запорол. Опять. На том конце провода воцарилось молчание. Акутагава не любил чужие излияния, но Чую он знал слишком долго, чтобы просто бросить трубку. — Ты про Дазай? — наконец спросил он. — И про неё тоже. Появился какой-то парень… Фёдор. Говорит, они старые друзья. Бледный такой, как будто из морга сбежал. Он несет какую-то чушь про «пустоту» внутри неё и про то, что я — просто способ согреться. Чуя затянулся, чувствуя, как горький дым немного успокаивает бурю внутри. — И ты, конечно, сорвался? — в голосе Акутагавы послышалась легкая, едва уловимая насмешка. — Я нахамил ему при ней. Сказал, что мы пара. Она взбесилась. Сказала, что я веду себя как ребенок, и ушла на пару. Весь день ни слова от неё. — Она не любит, когда за неё решают, Накахара. Ты должен был это выучить за всё то время, что ты вокруг неё крутишься. Чуя закрыл глаза, откидывая голову на спинку дивана. — Знаю я… Просто этот тип… от него мороз по коже. Он как будто видит всё дерьмо, которое я прячу. Он даже про… про «товар» в моем кармане намекнул. Акутагава на мгновение замолчал. В трубке было слышно только его неровное, тяжелое дыхание. — Если он знает о твоих делах, значит, он опаснее, чем кажется, — произнес он серьезно. — Но твоя проблема не в нём, Чуя. Твоя проблема в том, что ты сам себе не веришь. Ты ждешь, когда она тебя бросит, и сам подталкиваешь её к этому. — Я не подталкиваю! — вспыхнул Чуя, вскакивая с дивана. — Я просто боюсь её потерять, ясно тебе? — Тогда перестань вести себя как побитая собака. Либо признайся ей во всем и будь готов, что она уйдет, либо научись держать себя в руках. Твоя ревность – это просто страх, что она увидит, какой ты на самом деле. — Она и так видит, — тихо ответил Чуя, глядя на тлеющий огонек сигареты. — И почему-то всё еще рядом. Была рядом до сегодняшнего дня. — Дай ей время, — Акутагава явно хотел закончить разговор. — Она остынет. Но если ты еще раз устроишь такую сцену, я сам тебе по голове настучу. Мне надоело слушать твои сопли. — Спасибо, Рюноске. Ты как всегда — сама доброта. — Обращайся. В трубке раздались короткие гудки. Чуя отшвырнул телефон на подушки и снова сел в темноте. Разговор не принес облегчения, но хотя бы немного заземлил его. Он понимал, что Акутагава прав. Его страх разрушал всё быстрее, чем любая зависимость. Он достал из кармана тот самый пакетик. Посмотрел на него в слабом свете уличного фонаря. Белый порошок казался холодным и безжизненным. Чуя сжал его в кулаке. Он лег на диван прямо в одежде, закрыл глаза и стал ждать. Чего именно – он и сам не знал. Может быть, сообщения. А может быть, просто того момента, когда внутри наконец станет тихо. *** Следующее утро встретило Чую резким холодом и тяжелым небом, которое, казалось, вот-вот должно было пролиться дождем. Он почти не спал, прокручивая в голове слова Акутагавы и тот насмешливый взгляд Фёдора. Каждая минута одиночества в пустой квартире давила на него, убеждая в одном: молчание – это яд. Если он не заговорит с ней сейчас, эта трещина между ними превратится в пропасть. Он пришел в университет раньше обычного. Коридоры еще пустовали, и эхо его шагов казалось слишком громким в утренней тишине. Чуя чувствовал себя странно: внутри него не было привычного пожара ярости, только глухая, сосредоточенная решимость. Он больше не хотел прятаться за стаканчиками чая или глупыми оправданиями. Ему нужно было просто быть рядом. Когда пришло время лекции, он направился к большой поточной аудитории. Запах мела, старого дерева и сотен людей встретил его у порога. Чуя замер в дверях, сканируя взглядом ряды сидений, поднимающиеся вверх амфитеатром.  Он нашел её почти сразу. Дазай сидела на своем обычном месте – в самом конце среднего ряда, у окна. Она выглядела так, будто ничего не произошло: раскрытая тетрадь, ручка, зажатая между пальцами, и тот самый отстраненный взгляд, направленный куда-то сквозь профессора, который уже начал раскладывать свои бумаги на кафедре. Свет из окна падал на её лицо, делая его почти прозрачным. Она казалась отделенной от всего мира невидимой стеной. Чуя глубоко вздохнул, пытаясь унять внезапно участившееся сердцебиение. Он двинулся вверх по ступеням. Каждая ступенька отзывалась в его сознании тихим отсчетом. Студенты вокруг переговаривались, шуршали сумками, смеялись, но для него всё это было лишь фоновым шумом.  Он дошел до её ряда и остановился на мгновение. Дазай не повернула головы, хотя он был уверен, что она почувствовала его приближение. Её тонкие пальцы чуть крепче сжали ручку, но в остальном она оставалась неподвижной, как статуя. Чуя медленно прошел вдоль ряда, ловя на себе любопытные взгляды однокурсников, и опустился на свободное место прямо рядом с ней.  Деревянное сиденье скрипнуло под его весом. Он поставил свою сумку на пол и сложил руки на узком столе перед собой. Теперь он чувствовал её совсем близко –запах её лавандовых духов, едва уловимый аромат табака и то самое прохладное спокойствие, которое всегда исходило от неё.  В аудитории воцарилась относительная тишина – лектор откашлялся, призывая к порядку. Чуя сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, на доску. Он не пытался заговорить, не пытался поймать её взгляд. Он просто был там, занимая пространство рядом с ней, признавая её присутствие и свою потребность в нём.  Между ними в воздухе всё еще висело напряжение вчерашней ссоры, но теперь оно было другим. Оно больше не отталкивало – оно связывало их, как натянутая нить. Чуя чувствовал, как его собственное дыхание постепенно подстраивается под её ритм. Он пришел не воевать и не доказывать свою правоту. Он пришел просто сидеть рядом, надеясь, что этого будет достаточно для начала долгого и трудного пути обратно друг к другу. Лектор монотонно бубнил что-то о влиянии промышленной революции на литературу XIX века, и этот гул создавал идеальный звуковой барьер для тех, кто сидел на задних рядах. Чуя несколько минут просто смотрел на доску, чувствуя, как внутри него копится неловкость. Молчание Дазай было острым, как скальпель. Она продолжала что-то чертить в своей тетради, даже не удостоив его взглядом. Наконец, Чуя не выдержал. Он чуть наклонился к ней, стараясь, чтобы голос не разлетался по всей аудитории. — Вижу, ты сегодня на редкость прилежная студентка, — прошептал он с напускным безразличием. — Даже ручку из рук не выпускаешь. Дазай на секунду замерла. Её перо замерло над бумагой, оставив жирную чернильную точку. Она медленно повернула голову, и на её губах заиграла та самая ядовитая улыбка, от которой Чуе всегда становилось не по себе. — А я вижу, ты сегодня решил сменить амплуа уличного бойца на роль соседа по парте? — парировала она. Голос был тихим, но в нем отчетливо слышались колючие нотки. — Не боишься, что от избытка знаний у тебя голова заболит? Чуя фыркнул, чувствуя, как в груди привычно вскипает раздражение, которое всегда было их общим языком. — Моя голова в порядке. В отличие от твоих вкусов на «старых друзей». Дазай наконец полностью развернулась к нему, игнорируя лекцию. Она положила подбородок на ладонь и окинула его оценивающим взглядом – холодным и изучающим. — О, так мы сразу переходим к главной теме? — протянула она. — Как предсказуемо. Я думала, ты хотя бы для приличия спросишь, какая сейчас страница, прежде чем выпускать иголки. — Мне плевать на страницу, — огрызнулся Чуя, чувствуя, как под столом его колено начинает нервно подрагивать. — Я пришел поговорить. Но, кажется, ты всё еще в режиме «я выше этого мира». — Я в режиме «мне надоело слушать рычание», — Осаму прищурилась. — Ты вчера был похож на цепного пса, Чуя. И сегодня, судя по твоему тону, поводок ты себе так и не нашел. — Поводок? — Чуя подался вперед, так что их лица оказались совсем рядом. Запах её лаванды смешался с запахом старой бумаги. — Это ты про того бледного типа? Он нес какую-то ересь о тебе, а я должен был стоять и улыбаться? — Ересь? — Дазай издала короткий, сухой смешок. — Фёдор говорит только то, что хочет услышать собеседник. А ты услышал именно то, что тебя больше всего пугает. Твоя проблема не в нём, а в том, что ты ведешь себя как собственник, у которого пытаются отобрать любимую игрушку. — Я не считаю тебя игрушкой! — он почти сорвался на крик, но вовремя прикусил язык, заметив, как пара студентов с переднего ряда обернулась на них. — И ты это прекрасно знаешь. — Правда? — Осаму приподняла бровь, и в её глазах мелькнула опасная искра. — А по твоим вчерашним крикам этого не скажешь. Ты просто решил пометить территорию. Это было.. дешево. Чуя сжал кулаки. Ему хотелось извиниться, правда хотелось, но её язвительность выбивала из него все мирные намерения. Каждое её слово попадало точно в цель, в те самые больные места, о которых говорил Акутагава. — Дешево – это бросать меня «остывать», как будто я какой-то поломанный прибор, — прошипел он. — Если прибор искрит и бьет током всех подряд, его нужно выключить из розетки, — отрезала Дазай. — Что ты сейчас хочешь от меня, Чуя? Очередного подтверждения, что ты «единственный»? Или просто хочешь убедиться, что я не ушла к Фёдору прямо с той пары? Она смотрела на него в упор – жестко, без тени того вчерашнего тепла. В аудитории продолжала звучать монотонная лекция, кто-то шуршал оберткой от шоколада, а между ними двумя снова росла стена, построенная из гордости и недосказанности. Чуя понимал, что разговор идет совсем не туда, куда он планировал, но остановиться уже не мог. Чуя чувствовал, как воздух в аудитории становится невыносимо тяжелым. Его собственная гордость боролась с желанием просто всё закончить и вернуть то ощущение тепла, которое было у них на берегу. Он смотрел на Дазай – она сидела, небрежно крутя ручку в пальцах, и выглядела так, будто этот разговор её забавляет, хотя в глубине её глаз всё еще читалась холодная обида. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в голосе. Злость начала выгорать, оставляя после себя только пустоту и усталость. — Ладно, — выдохнул он, опуская плечи. — Допустим, я был… примитивен. И вел себя как идиот. Дазай чуть склонила голову набок, её взгляд стал чуть менее колючим, но она не спешила его подбадривать. — «Допустим»? — переспросила она. — Какое щедрое признание. Чуя проигнорировал её шпильку. Он смотрел на свои руки, лежащие на парте. — Как мне это исправить? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Только без твоих загадок. Просто скажи: что мне сделать, чтобы ты перестала смотреть на меня так, будто я – пятно на обоях? Осаму замерла. Она явно не ожидала такой прямой капитуляции. На её лице на мгновение промелькнуло замешательство, которое тут же скрылось за маской легкой иронии. — Извинения не работают по прейскуранту, Чуя, — тихо ответила она. — Ты не можешь просто «купить» прощение. Это вопрос… доверия. Того, как ты воспринимаешь меня. Не как свою собственность, а как человека. Чуя почувствовал, как внутри что-то екнуло. Доверие. Это было именно то, чего ему самому так не хватало. Но сейчас он был готов пытаться. Он потер лицо ладонью, чувствуя, как вчерашнее напряжение наконец начинает отпускать. — Я понял. Правда, — он повернулся к ней всем телом, игнорируя бубнеж лектора. — Давай так. Сегодня вечером. Никаких общественных мест, никаких случайных знакомых. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Предложение было для него рискованным – он редко впускал кого-то в свое личное пространство, особенно сейчас. — Приходи ко мне, — сказал он более уверенно. — Я приготовлю что-нибудь нормальное. Не чай из автомата, а настоящий ужин. Спокойно поговорим. Без рычания и иголок. Просто ты и я.  Дазай смотрела на него несколько секунд молча. Её взгляд скользил по его лицу, словно она искала в нем подвох. Но Чуя не отводил глаз. Он был честен – настолько, насколько мог себе позволить. — Ты умеешь готовить? — наконец спросила она, и в её голосе впервые за утро промелькнула тень привычного любопытства. — Удивлена? — Чуя слабо улыбнулся. — Я живу один, Дазай. Либо ты учишься готовить, либо умираешь от гастрита. Так что? Осаму снова повернулась к своей тетради. Она не ответила сразу, но Чуя заметил, как её плечи наконец расслабились. Она поставила аккуратную галочку на полях и, не глядя на него, произнесла: — Я приду. Но если ты сожжешь ужин, я буду припоминать тебе это до конца жизни. И учти, я люблю красное вино, а не тот яд, который обычно пьют в твоих «районах». Чуя почувствовал, как с сердца свалился огромный камень. — За вино не беспокойся, — выдохнул он. — Я найду что-нибудь, что одобрит даже твой изысканный вкус.  Он снова откинулся на спинку сиденья, глядя на доску. Лекция подходила к концу, и хотя между ними всё еще оставалось много невысказанного, лед наконец тронулся. Он предложил ей войти в его мир – тот самый, который он так тщательно скрывал. И то, что она согласилась, было для него самым важным ответом на все вопросы. По крайней мере, на сегодня. Лектор начал собирать свои бумаги, и по аудитории прокатился гул: студенты захлопывали ноутбуки, прятали тетради и переговаривались о планах на обед. Но на заднем ряду, где сидели Чуя и Дазай, время словно застыло. После приглашения на ужин между ними повисла новая пауза – на этот раз она не была колючей, скорее, она была наполнена чем-то невысказанным и очень личным. Чуя уже потянулся за своей сумкой, когда заметил, что Дазай не шевелится. Она всё так же смотрела в свою тетрадь, но теперь её пальцы не крутили ручку, а нервно теребили край страницы. Она молчала так долго, что Чуя уже хотел спросить, всё ли в порядке, но она заговорила первой. — Чуя… — её голос прозвучал совсем тихо, почти утонув в общем шуме. — Что? — он замер, внимательно глядя на её профиль. Дазай не повернула головы. Она чуть прикусила губу, и Чуя с удивлением заметил, как на её бледных щеках выступил едва заметный, нежно-розовый румянец. Для неё – всегда такой уверенной, язвительной и контролирующей ситуацию – этот момент выглядел почти невероятным. Она выглядела… смущенной. По-настоящему, как обычная девушка, а не как загадочная и холодная Осаму. — Твоя вчерашняя выходка.. — она запнулась, подбирая слова. — Когда ты сказал Фёдору, что мы.. ну, пара. Она наконец подняла на него взгляд. В её глазах не было привычной насмешки, только странная, беззащитная серьезность. — Ты это просто так ляпнул, чтобы его позлить? — она сделала паузу, и её голос чуть дрогнул. — Или ты правда.. правда считаешь, что мы в отношениях? В аудитории продолжали греметь стулья, кто-то громко засмеялся у выхода, но Чуя ничего этого не слышал. Весь мир сузился до этих широко распахнутых глаз и её вопроса. Он почувствовал, как сердце сделало тяжелый, гулкий удар в груди. Он понял, что сейчас – тот самый момент, когда нельзя шутить или уходить от ответа. Чуя медленно выдохнул. Его собственная колючесть окончательно исчезла. Он посмотрел на неё – на её растрепавшиеся волосы, на этот непривычный румянец, на тонкие пальцы, которые всё еще сжимали тетрадь. — Я не привык бросаться словами просто так, Дазай, — сказал он тихо, но очень твердо. — Да, я разозлился. Да, я хотел поставить его на место. Но я бы никогда не сказал этого, если бы не чувствовал, что так и есть. Он на мгновение замолчал, собираясь с духом. — Для меня это не просто времяпрепровождение. Если ты до сих пор не поняла.. то да. Я считаю нас парой. Если ты, конечно, не против. Дазай замерла. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Смущение на её лице стало еще отчетливее, и она быстро отвела взгляд обратно на парту, пряча улыбку, которая всё же коснулась уголков её губ. — Ты такой прямолинейный, Накахара, — пробормотала она, и в её голосе снова послышались привычные нотки, но теперь они были теплыми. — Это даже пугает. — Ты сама спросила, — Чуя невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается странное, спокойное облегчение. Она наконец закрыла тетрадь и резко встала, пытаясь вернуть себе обычный невозмутимый вид, хотя кончики её ушей всё еще оставались розовыми. — Ладно, — бросила она, перекидывая сумку через плечо. — Тогда ужин сегодня – это официально наше.. первое свидание в статусе пары? — Второе, — поправил её Чуя, поднимаясь следом. — Парк аттракционов засчитывается. Она фыркнула, направляясь к выходу из аудитории, но Чуя видел, что её походка стала легче. Весь тот холод, что разделял их утром, окончательно растаял. Они вышли в коридор вместе, плечом к плечу, и хотя впереди было еще много нерешенных проблем и скрытых тайн, этот короткий, честный разговор под шум уходящей лекции стал для них обоих чем-то вроде фундамента.  Чуя шел рядом с ней, чувствуя, как внутри него окончательно утихает буря. Он еще не знал, как пройдет этот ужин, но теперь он точно знал одно: он больше не один. И это чувство было сильнее любого страха перед прошлым. Вечер наступил незаметно, окрасив небо над городом в глубокий фиолетовый цвет. В квартире Чуи было непривычно тихо и чисто – он потратил добрых два часа на то, чтобы прибраться, спрятать лишние вещи и создать хоть какое-то подобие уюта. В воздухе плыл аппетитный аромат чеснока, томатов и пряных трав: Чуя решил не мудрить и приготовил пасту, вложив в это всё свое старание. Он то и дело поглядывал на часы, поправляя воротник чистой футболки. Внутри всё еще сидело легкое волнение. Одно дело – гулять по парку или сидеть на лекциях, и совсем другое – впустить её в свой дом, в то место, где он был настоящим, без прикрас. Раздался негромкий, ритмичный стук в дверь. Чуя глубоко выдохнул, пригладил волосы и пошел открывать. На пороге стояла Дазай. На ней была длинная темная юбка, сверху одевшись в в бежевую кофту и накинув черное пальто. В руках она держала бутылку вина. — Привет, — сказала она, и в её глазах мелькнула тень той самой нежной улыбки, которую он видел ночью на берегу. — Надеюсь, я не опоздала? — Привет. Проходи, — Чуя отступил в сторону, впуская её. — Пахнет вкусно, так что, надеюсь, обойдемся без твоих едких замечаний о моих кулинарных способностях. Дазай зашла внутрь, оглядываясь по сторонам с живым любопытством. Её взгляд скользил по полкам с книгами, по гитаре в углу, по старому проигрывателю. Она изучала его мир так же внимательно, как раньше изучала его самого. — У тебя… уютно, Накахара, — заметила она, снимая пальто. — Я ожидала увидеть горы пустых банок и боксерскую грушу посреди комнаты. — Груша в спортзале, — усмехнулся Чуя, забирая у неё вино. — Садись за стол, я сейчас всё накрою. Они расположились на небольшой кухне. Свет от низкой лампы над столом создавал мягкий круг, оставляя остальную часть комнаты в приятном полумраке. Чуя разлил вино по бокалам – густая рубиновая жидкость красиво заиграла в свете лампы. — За наше… официальное второе свидание? — предложил он, чуть приподняв свой бокал. — За честность, — поправила его Дазай, коснувшись своим бокалом его. Тонкий звон стекла заполнил тишину. Ужин прошел удивительно легко. Весь тот холод и язвительность, что были утром в университете, окончательно растаяли. Они ели, шутили, и Чуя с облегчением заметил, что Дазай действительно нравится его еда. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и казалась по-настоящему расслабленной. Когда с едой было покончено, они остались сидеть за столом, потягивая вино. Музыка из старого проигрывателя – какой-то негромкий джаз – создавала идеальный фон.  — Знаешь, — тихо сказала Дазай, рассматривая узоры на своем бокале. — Я сегодня весь день думала о том, что ты сказал в аудитории. Чуя замер, глядя на неё. — И что надумала? Она подняла на него взгляд. Теперь в нем не было ни капли смущения, только глубокая, спокойная уверенность. — Что мне это нравится. Быть с тобой официально. Это делает мир.. чуть менее хаотичным. Как будто у меня наконец-то появилось место, где не нужно прятаться. Чуя протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Её пальцы были теплыми, и она не отстранилась, а наоборот, переплела свои пальцы с его. — Я не обещаю, что со мной будет легко, Дазай, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты сама видела, какой я бываю. Но я обещаю, что буду стараться. Ради нас. Она кивнула, и на её лице отразилось полное понимание. В этот вечер в маленькой квартире Чуи было тепло не только от плиты. Между ними наконец-то воцарился мир – хрупкий, новый, но такой настоящий. Они сидели в полумраке, слушая музыку и шум города за окном, и обоим казалось, что этот вечер – только начало чего-то очень большого и важного. Прошлое и скрытые тайны остались где-то там, за дверью, а здесь были только они двое и их общая, тихая правда. После ужина они еще долго сидели на кухне. Бутылка вина постепенно опустела, а разговоры перетекали из одного русла в другое: от обсуждения нелепых выходок преподавателей до детских воспоминаний, которыми они раньше никогда не делились. Чуя ловил себя на мысли, что ему безумно нравится просто слушать её голос – без яда, без насмешек, просто спокойный и мягкий тембр, который идеально вписывался в уютную тишину его дома. — Ну что, господин шеф-повар, — Дазай отодвинула пустой бокал и потянулась, — накормить — накормил, теперь полагается культурная программа? — Есть предложение переместиться на диван и найти что-нибудь, под что можно благополучно уснуть, — усмехнулся Чуя. Они перешли в гостиную. Здесь горел только один торшер в углу, заливая комнату теплым медовым светом. Чуя набросил на диван мягкий плед, и они устроились рядом. Дазай с ногами забралась на сиденье, пристроившись под боком у Чуи, а он включил телевизор, листая список фильмов. — Только не ужасы, — предупредила она, устраивая голову у него на плече. — Моей психике на сегодня достаточно потрясений. — Тогда старый детектив? — предложил он. — Идеально. Буду угадывать убийцу на десятой минуте и портить тебе всё удовольствие. Они выбрали какой-то черно-белый фильм. На экране замелькали кадры старого города, зазвучала тревожная музыка, но Чуя почти не следил за сюжетом. Он слишком остро чувствовал тепло её тела, мягкость её волос, касающихся его щеки, и то, как её дыхание становилось всё более мерным и спокойным. В этот момент он чувствовал себя почти абсолютно счастливым. Почти. Внутри него снова начало шевелиться то самое чувство – легкий зуд под кожей, предвестник тревоги. Это не была сильная ломка, скорее психологическое давление. Пакетик в кармане куртки, висящей в прихожей, словно звал его. Ему вдруг стало слишком жарко в этой уютной тишине. Мысли о Фёдоре, о собственной лжи и о том, как легко всё это может рухнуть, снова полезли в голову. Чуя почувствовал, что ему нужно на минуту остаться одному. Просто умыться холодной водой и перевести дух, чтобы не сорваться на эту липкую нервозность прямо при ней. — Слушай, — он мягко отстранился, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Я сейчас. На пару минут отойду, воды принесу. Или.. в общем, не скучай без меня. Дазай лениво приоткрыла один глаз и улыбнулась ему – той самой сонной, доверчивой улыбкой, от которой у него защемило в груди. — Не задерживайся, Накахара. Детектив без твоих ворчливых комментариев теряет половину шарма. — Я быстро, — пообещал он. Чуя поднялся с дивана и вышел из комнаты, стараясь идти ровно. Как только он оказался в коридоре, вне света экрана, он прислонился спиной к стене и закрыл глаза, жадно глотая прохладный воздух. Ему нужно было всего мгновение тишины, чтобы усмирить дрожь в пальцах и вернуться к ней тем самым «стабильным» парнем, которым он так отчаянно пытался стать. Чуя зашел в ванную и плотно прикрыл дверь, но в лихорадочной спешке, когда пальцы едва слушались, он не нажал на защелку. Звук работающего телевизора из гостиной доносился приглушенно, создавая иллюзию безопасности. В голове пульсировала только одна мысль: «Всего один раз, чтобы унять эту дрожь, чтобы стать нормальным для неё». Это казалось предательством – делать такое, пока она сидит в нескольких метрах и ждет его, – но тяга была сильнее стыда. Он вытащил заветный пакетик, его руки тряслись, а дыхание стало частым и поверхностным. Он рассыпал немного порошка на холодную поверхность раковины, завороженно глядя на белые крупинки под резким светом лампы. В это время Дазай, оставшись одна, сначала лениво перелистывала каналы, но скука и природное любопытство быстро взяли верх. Ей хотелось узнать его лучше, увидеть те детали его жизни, которые не выставляются напоказ. Она поднялась с дивана и бесшумной тенью пошла по короткому коридору.  Она прошла мимо ванной, откуда доносился едва слышный шорох, и толкнула дверь в его спальню. Комната была обставлена просто: заправленная кровать, рабочий стол, несколько полок. В воздухе стоял слабый запах его одеколона. Дазай медленно обходила комнату, касаясь пальцами корешков книг и краев мебели. Её взгляд упал на тяжелый деревянный комод у стены. Верхний ящик был задвинут не до конца, словно кто-то в спешке его закрывал.  Она помедлила секунду, чувствуя укол совести, но любопытство оказалось сильнее. Дазай потянула за ручку. Ящик открылся с тихим скрипом. Сначала она увидела какие-то старые квитанции и ключи, но под ними, в самом углу, лежала небольшая жестяная коробка.  Осаму открыла её.  Внутри не было старых фотографий или писем. Коробка была доверху набита маленькими прозрачными пакетиками с тем самым белым порошком. В полумраке спальни они тускло поблескивали, как крошечные кристаллы льда. Дазай застыла, её пальцы все еще сжимали край ящика, а взгляд был прикован к этому аккуратно сложенному складу. Весь уют этого вечера, тепло ужина и нежность их разговоров в одно мгновение рассыпались в прах. Она смотрела на эти пакетики и понимала, что та «стена», которую она чувствовала в Чуе, была построена именно из этого. В тишине дома этот склад химического забвения выглядел как приговор всему, что они пытались построить. Дазай застыла, как если бы её ударило током. Рука, сжимавшая край ящика, задрожала. Перед глазами пронеслись картины: блеск его глаз на вечеринке, дрожь в его пальцах, когда он впервые коснулся её, его собственное глухое признание в ванной, его странная, почти лихорадочная ранимость, которую она так упорно не хотела замечать. И всё это теперь обретало пугающее, кристально чистое объяснение. Тревога охватила её ледяной волной. Она накатывала не как прилив, а как внезапное падение в бездну. Вся её вера, все её надежды на это «простое», «нормальное» общение с Чуей рухнули в одно мгновение. Слова Фёдора о которые она тогда отбросила как бред ревнивого идиота, теперь эхом отдавались в её сознании, приобретая зловещий смысл. Она медленно, почти механически, закрыла ящик. Звук закрывающейся крышки показался ей оглушительным в абсолютной тишине комнаты. Её сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Она слышала тихий, ровный звук телевизора из гостиной – там, где, наверное, всё ещё сидел Чуя, ожидая её возвращения, не подозревая, что его секрет только что был раскрыт. Ей хотелось кричать. Хотелось бежать. Хотелось забыть увиденное и вернуться в то счастливое неведение, в котором она была всего пять минут назад. Но вместо этого её ноги сами понесли её из комнаты. Дазай вышла из его спальни, как будто выбегая из горящего здания. Внутри всё горело – но не от злости, а от ужаса. Она не знала, как это произошло, но реальность, которую она так старательно пыталась построить с Чуей, взорвалась в один миг. Те слова о честности, о доверии, о том, что он «не тот парень».. всё это оказалось ложью. Или, что еще хуже, наивной иллюзией. Она подошла к ванной. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносилось шипение, звук, похожий на сыплющийся песок, и тяжелое, прерывистое дыхание. Сердце Дазай забилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Она знала, что там. Она видела содержимое коробки. Она медленно, очень медленно, толкнула дверь. Чуя сидел на краю ванны, спиной к ней. Его плечи были напряжены, а голова опущена так низко, что лицо скрывалось в тени. Рядом с ним, на кафельном полу, лежали мелкие белые крупинки, блестящие под тусклым светом лампы. Небольшая скомканная купюра была размочена в лужице воды. Картина была отвратительной. Абсолютно не такой, какой она представляла его в эти моменты. Не героической или трагичной, а просто… грязной. И от этого становилось физически тошно. «Наркоман», – эта мысль пронзила её, как разряд тока. Все обрело свой жуткий смысл. Её доверие, её наивная вера в то, что он другой, что он сможет выбраться, что они смогут построить что-то настоящее – всё это рассыпалось в прах. Чуя, почувствовав присутствие, медленно поднял голову. Его глаза были чуть красными, зрачки расширены. Он выглядел потерянным, сломленным, но в тот же момент в его взгляде промелькнуло что-то похожее на животный страх. Он увидел её. Увидел её лицо, искаженное ужасом и отвращением. Он попытался встать, чтобы подойти к ней, сказать хоть что-то, объяснить, умолять. — Дазай… — его голос был хриплым, еле слышным. — Это… это не то, что ты думаешь. Я… Но Дазай отшатнулась. Она не могла. Не сейчас. Она не могла вынести его попыток оправдаться, его мольбы в глазах. В этот момент её парализовал не только ужас увиденного, но и острое, всепоглощающее чувство обмана. Она почувствовала себя обманутой, использованной, глупой. — Не подходи, — её голос сорвался. Это был не приказ, а крик отчаяния. — Не говори ничего. Слёзы навернулись на её глаза, но она не давала им вырваться. Она боролась с ними, как боролась с этим откровением. Внутри неё всё сжималось, превращаясь в ледяной комок. Она знала, что сейчас, в этот момент, все их разговоры о честности, о доверии, о будущем – всё это стало бессмысленным. Пустым. — Я… я не могу, — её голос дрожал. Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него, на эту картину разрушения, которая развернулась перед ней. — Я не… Она не закончила. Не могла. Страх перед тем, что Чуя может попытаться прикоснуться к ней, что он может попытаться вернуть её, был сильнее всего остального. Дазай сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь взять себя в руки. Она не знала, что делать. Не знала, что сказать. Но она знала одно: она не могла оставаться здесь. Не могла смотреть на него сейчас. Она просто развернулась и, не глядя, вылетела из ванной, огляделась по сторонам, будто ища выход. Её взгляд упал на прихожую, где висело её пальто. После вылетив из квартиры, оставив его одного с его порошком и его разбитыми надеждами. Ей нужно было уйти. Бежать. Подальше от этого дома, от его лжи и от той картины, которая навсегда осталась у неё в голове.