Последний шанс

Без тебя я — не я, без тебя меня нет

А они говорят, говорят: «Это бред»

Это солнечный яд, золотые лучи

А они говорят: «Надо срочно лечить»

Я хотела забыть, до упора и вниз

Я считала столбы и растерянных птиц

Без тебя меня нет, отпусти-отпусти

До угла по стене, мама, папа, прости

«Я сошла с ума - T.a.T.u» Кабинет Каори Асано был не просто комнатой, а словно тщательно выверенной эхокамерой, где каждый звук, каждый шепот обретал значимость. Плотные шторы из тяжелой ткани отсекали городской шум, оставляя лишь приглушенный, почти неземной гул, доносящийся откуда-то издалека. Теплый свет настольной лампы не просто освещал, а окутывал пространство мягким, золотистым коконом, в котором, казалось, время замедляло свой ход. Уютное, глубокое кресло, обитое бархатистым серым материалом, казалось, специально создано для того, чтобы в нём раствориться, сбросить с себя груз. На стеклянном столике, поблескивающем в свете лампы, лежала аккуратная стопка белых, безупречно сложенных салфеток – нетронутых, но всегда готовых к использованию. За окном, в расфокусе, мерцали и расплывались огоньки вечернего города, словно далекие звезды, усиливая ощущение изоляции и защищенности этого места. Дазай сидела в кресле. Её поза была безупречной – спина прямая, плечи расправлены, ноги скрещены в щиколотках, пальцы рук переплетены на коленях в плотный замок. Она выглядела собранной, идеально отлаженной машиной, предназначенной для контроля и самообладания. Её серый свитер, надетый поверх чего-то легкого, облегал тонкие линии тела, но эта хрупкость диссонировала с её непроницаемым выражением лица. Глаза, цвета остывшего чая, были спокойны, но в их глубине, если приглядеться, можно было уловить едва заметное напряжение. Напротив, в таком же кресле, сидела Каори Асано. Женщина лет сорока, её внимательный взгляд был неизменно направлен на Дазай, но без давления, с мягким, но проницательным любопытством. Тонкие морщинки в уголках её глаз говорили о многих часах вдумчивых наблюдений. Её голос, всегда низкий и успокаивающий, был похож на плавное течение реки. Каори Асано медленно закрыла свой блокнот, положив ручку рядом – жест, который Дазай хорошо знала. Это означало, что сейчас речь пойдет о чем-то личном, что больше не требует протоколирования. — Осаму, — начала Каори Асано, её взгляд был прикован к Дазай. — Как вы себя чувствуете в последнее время? Наступила небольшая, но ощутимая пауза. Дазай глубоко, почти незаметно вдохнула. — Нормально, — ответ прозвучал механически, словно она цитировала заранее заготовленную фразу. Ни малейшего колебания, ни единой интонационной подсказки. — Нормально — это как? — голос психолога был мягким, но в нём чувствовалась настойчивость, как у теплого потока воздуха, проникающего в каждую щель. Дазай чуть улыбнулась уголками губ. Это была скорее привычка, отработанная реакция на вопрос, чем искренняя эмоция. Её глаза не поменяли выражения. — Учёба идёт. Сплю… иногда, — она сделала микроскопическую паузу перед последним словом, словно взвешивая его. — Панических атак не было. — Она перечислила пункты, словно сверяла список. — А тревожность? — Каори Асано не позволила ей уйти от темы, мягко, но твердо возвращая к сути. Плечи Дазай едва заметно напряглись, а пальцы на коленях чуть крепче сжались. Это было единственное, едва уловимое движение, выдавшее её. — Чуть выше обычного. — Насколько? Если по десятибалльной шкале. — Семь из десяти. — Ответ был дан без промедления, с той же почти клинической точностью. Психолог лишь слегка кивнула, её глаза оставались сосредоточенными на Дазай. — Что изменилось, Осаму? — вопрос прозвучал почти шепотом. Дазай молчала. Её взгляд ушел к окну, к размытым огням, что казались ей более простыми и предсказуемыми, чем собственные внутренние ландшафты. Она явно подбирала слова. — Я начала встречаться. — Слова прозвучали тихо, почти как неожиданное признание. Небольшая, но значимая пауза. Каори Асано дала ей время осмыслить сказанное. — Это хорошие изменения? — мягко, но настойчиво уточнила психолог, пытаясь уловить истинный эмоциональный фон. — Да. — Ответ был быстрым, слишком быстрым, лишенным той обычной для Дазай вдумчивости. — А тревожность выросла, — констатировала психолог, это было не вопросом, а наблюдением, подчеркивающим парадокс. Тишина стала густой и вязкой, словно мед. Дазай тихо выдохнула, словно сбрасывая невидимый, но тяжелый груз с плеч. — Он сложный. — В каком смысле, Осаму? — Каори Асано подалась вперед, пытаясь поймать её взгляд. Дазай подбирала слова осторожно, словно они были хрупкими стеклянными фигурками, которые могли разбиться от неосторожного прикосновения. — Он… не всегда стабилен. — Эмоционально? — Да. — И это вас тревожит? — Нет. — Ответ снова был слишком поспешным, почти отчаянным. Защитная реакция была очевидна. Психолог чуть наклонилась вперед. Её взгляд был проницательным, но без единой тени осуждения. — Осаму, вы сейчас защищаете его или себя? Дазай моргнула. Этот вопрос застал её врасплох, пробив брешь в её тщательно выстроенной обороне. — Я не защищаю. — Тогда давайте попробуем иначе. Что вы чувствуете, когда он не отвечает на сообщения? Пальцы Дазай сжались на коленях еще крепче, побелев от напряжения. Её взгляд метнулся к окну, избегая прямого контакта. — Ничего. Пауза. Каори Асано не торопила, позволяя тишине делать свою работу. — Честно? Очень тихо, почти неслышно, Дазай произнесла, не поднимая глаз: — Страх. — Какой именно страх? — Что он исчез. — Физически? — уточнила психолог, уже предвидя ответ. — Нет. — Голос Дазай стал еще тише, почти шепотом, наполненным какой-то древней болью. — Эмоционально. Психолог сделала короткую, едва слышную пометку в своем блокноте. — Вы чувствуете ответственность за его состояние? Дазай подняла взгляд. Её глаза были чистыми, но в них читалась какая-то глубокая, давно укоренившаяся усталость. — Я просто хочу быть рядом. — Это разные вещи, Осаму. Чувствовать желание быть рядом и нести ответственность за чужое эмоциональное состояние — это две абсолютно разных задачи. Тишина стала настолько плотной, что казалось, её можно потрогать. — Он знает, что вы переживаете? — Думаю, да. — А вы позволяете себе злиться? — Каори Асано задала этот вопрос с особой мягкостью, словно касаясь очень болезненной точки. Легкая растерянность промелькнула на лице Дазай, заставив её брови едва заметно приподняться. — На него? — Да. — Нет. — Почему? — Потому что ему и так тяжело. — Этот ответ был сказан с такой искренней убежденностью, что звучал как аксиома. Психолог мягко, но твёрдо: — Осаму, чужая боль не отменяет вашу. Она не делает вашу боль менее значимой или менее реальной. Вы имеете право на свои эмоции, даже если рядом кто-то страдает. Дазай отвернулась, её взгляд снова ушел к окну, к невидимому за стеклом городу, словно пытаясь найти там ответы. — Я выдержу. — Та самая фраза, сказанная почти шепотом, была её личной мантрой, её щитом, её единственным известным способом справляться с любой трудностью. В ней была несгибаемая воля и безмерная усталость. — Что будет, если не выдержите, Осаму? — Каори Асано задала этот вопрос без давления, но с такой ясностью, что он пронзил Дазай насквозь. Молчание. Очень долгое. За окном проехал трамвай, его звонкий, пронзительный стук пронесся сквозь стекло, но не нарушил абсолютной тишины в кабинете. Дазай смотрела в пустоту, словно пытаясь найти там ответ, которого не было. — Тогда это будет моя слабость. — Голос Дазай был почти неразличим. — Или ваш предел. — Каори Асано дала этому слову зависнуть в воздухе. — Ваша человеческая граница, которую невозможно преодолеть, не разрушив себя. Дазай впервые за весь разговор выглядела по-настоящему уязвимой. Её губы чуть дрогнули, а глаза наполнились влагой, но слез не было. — Если я уйду, ему станет хуже. — Это было сказано с глубочайшей убежденностью, почти отчаянием. — Это предположение или факт, Осаму? — Психолог выдержала паузу, давая ей возможность самой ответить на этот вопрос. — Вы боитесь его потерять? — Да. — Ответ был быстрым, вырвавшимся из самой глубины. — А себя? — Психолог прошептала это слово, и оно прозвучало как самый болезненный вопрос из всех. Ответ не пришел сразу. Дазай молчала, её взгляд был прикован к своим рукам, которые медленно разжимались на коленях. Глаза стали влажными, но она не позволила слезам упасть. Голос, когда он наконец прозвучал, был удивительно спокойным, но в нём слышалась звенящая пустота. — Я не думала об этом. Психолог сделала паузу, давая этому осознанию осесть в душе Дазай. Этот момент был ключевым. — Осаму, отношения не должны требовать постоянного спасения. Если вы чувствуете, что держите на себе всё — это уже дисбаланс. И в этом дисбалансе вы можете потерять себя, стараясь сохранить другого. Дазай тихо, почти горько улыбнулась. Её глаза наполнились безмолвной усталостью. — Он старается. — Я не сомневаюсь. Он, вероятно, очень старается. Но вопрос в другом. Когда он не старается — что происходит с вами? Пальцы на коленях окончательно разжались, теряя свою напряженность. — Я начинаю стараться за двоих. — И в этом признании — в этой тихой, выстраданной фразе — была вся усталость мира, тщательно скрываемая за идеальной осанкой и спокойным голосом. Психолог мягко, почти сочувственно: — Это очень тяжёлая роль, Осаму. Вы имеете право не нести её. Тишина. Каори Асано позволила ей прочувствовать тяжесть этой роли до самого дна. — Вы имеете право быть не сильной. Дазай покачала головой, отрицая саму возможность этого, словно это было что-то, что ей запрещено самой природой. — Мне проще быть сильной. — Её взгляд стал твердым, возвращаясь к своей привычной непроницаемости. — Так я хотя бы знаю, что не сломаюсь. *** После того вечера на набережной, окутанного запахом соли и предвкушением чего-то нового, мир вокруг Чуи и Дазай словно сдвинулся, став немного мягче, чуть проще. Не было никаких формальных договоренностей, никаких громких, обязывающих слов. Их отношения не вспыхнули ярким пламенем, а скорее проросли из тишины, как нежный росток сквозь трещину в асфальте. Просто с того дня их диалоги больше не заканчивались, перетекая из одной формы в другую.  Сообщения: Невидимая нить Сначала это были короткие, почти телеграфные сообщения, обрывки фраз, словно брошенные в пустоту, чтобы убедиться, что на другом конце есть отклик. Тонкий вибрирующий звук телефона Дазай. Экран высвечивал имя Чуи. — Ты дома? Её пальцы зависали над клавиатурой, а потом набирали: — Да. А ты? Ответ приходил через мгновение. — Нет. Думаю о глупостях. И её сухое, привычное: — Тогда перестань. Он отвечал быстрее, чем раньше. Иногда почти сразу, заставляя её невольно улыбаться. Иногда через пять минут, когда она уже успевала отложить телефон, но ответ всегда приходил, словно невидимая нить, связывающая их. Постепенно эти короткие обмены стали привычкой, неотъемлемой частью их дней. Утро начиналось с его сухого: «Проснулась?», днём появлялось заботливое: «Ты ела?», а вечер завершался почти требовательным: «Не засыпай без меня». Дазай не улыбалась широко, но её телефон всё чаще лежал экраном вверх, чтобы не пропустить его сообщения. В её взгляде появилось больше тепла, в движениях — чуть больше легкости.  Подоконник: Их тихий уголок В университете они почти незаметно для окружающих, но очень естественно для себя, стали проводить перерывы вместе. Место, которое они облюбовали, было необычным: широкий, облупленный подоконник в конце самого длинного коридора. Оттуда открывался вид на внутренний двор кампуса и бесконечно серое небо над ним – пейзаж, который в другом контексте мог бы показаться унылым, но здесь становился их личным островком. Сначала она просто сидела там одна, погруженная в чтение, словно создавая вокруг себя невидимый барьер из слов и страниц. А потом однажды он просто сел рядом. Без предупреждения, без слов, без приглашения. — Ты всегда тут? — спросил он, его голос был чуть хриплым. — Почти. — Удобное место. Он сел слишком близко, так что их плечи почти касались, но при этом ни разу не нарушил этой невидимой границы. С того дня подоконник стал «их» подоконником. Он приносил ей кофе — неизменно крепкий и черный, но с ложечкой сахара, которую он знал, что она не добавляет, но которая почему-то всегда оказывалась там. Она приносила печенье, и они делили его, словно это было самым важным ритуалом. Иногда они просто молчали, глядя на двор, на сменяющиеся облака. И это молчание не было неловким, оно было комфортным, наполненным невысказанным пониманием.  Контрасты: Он и Она Чуя по-прежнему раздражался на однокурсников. Он закатывал глаза на их глупые шутки, резко отвечал на банальные вопросы. Его привычная резкость никуда не делась. Но с ней всё было иначе. Когда кто-то громко смеялся рядом, нарушая их покой, он тихо ворчал, словно старый кот: — Люди слишком шумные. — Ты тоже, — мягко парировала она. — Я — выборочно. — И когда выбор? — Когда кто-то раздражает. Она слегка прищурилась, в её глазах мелькнула легкая провокация: — А я? Он смотрел на неё секунду дольше обычного, его взгляд был чистым, лишенным привычной маски. — Ты нет. И это было самой честной правдой, которую он произносил за весь день.  Чай: Неловкая забота Если она задерживалась на парах, застряв в аудитории из-за очередного семинара или дополнительной консультации, он появлялся в дверях. Не заходил, просто ждал у стены, прислонившись плечом к холодному бетону. В руках он неизменно держал стаканчик с чаем. — Ты не обязан, — говорила она, подходя к нему. — Я не обязан много чего. Но делаю. Он протягивал ей чай так, будто это был не просто напиток, а нечто гораздо более важное, хрупкое и ценное. И каждый раз, словно следуя неписаному ритуалу, уточнял: — Не слишком горячий. Его забота была неловкой, чуть грубоватой, лишенной всякой приторности, но она была настоящей, искренней. И Осаму чувствовала это.  Прикосновения: Случайные и важные Иногда они шли вместе домой, провожая друг друга до их районов. Иногда он просто провожал её до остановки, дожидаясь, пока её автобус скроется за поворотом, прежде чем отправиться по своим делам. Их прикосновения были случайными, но каждый раз они несли в себе нечто большее. Однажды она споткнулась на лестнице, отвлеченная книгой, которую держала в руках. Он поймал её за локоть слишком резко, почти испуганно, будто она могла раствориться в воздухе. — Смотри под ноги. — Я смотрю. — Плохо смотришь. Но руку не отпустил сразу. Её локоть оставался в его крепкой хватке до тех пор, пока они не спустились на ровную поверхность.  Перемены: Осторожная надежда Со стороны всё это выглядело почти спокойно, почти правильно. Он, Чуя Накахара, известный своей взрывной натурой и хронической несдержанностью, стал меняться. Он меньше срывался на людях, его раздражение стало менее публичным. Он стал чаще появляться на парах, меньше пропускал лекции и семинары. Даже Куникида, его однокурсник и староста, известный своей педантичностью, однажды заметил, с недоверием глядя на Чую: — Ты стал дисциплинированнее. Чуя фыркнул, отмахиваясь от этих слов, словно от назойливой мухи. — Не надейся. Но внутри него, под всей этой показной бравадой, теплилось тихое, осторожное ощущение. Ощущение, похожее на робкий рассвет после долгой ночи. Может быть, думал он, его мир не обречен на вечный хаос. Может быть, правда получается. Может быть, он не разрушит то хрупкое, что появилось между ними. Несмотря на светлые полосы, на чай в пластиковых стаканчиках и уют облупленного подоконника, в глубине этой идиллии жила тень. Тень, которую Чуя Накахара не мог — или не был готов — изгнать окончательно. Всё оставалось неизменным в самой своей сути. Он продолжал. Это больше не было хаотичным падением в бездну, как раньше. Теперь его ритуалы стали более расчетливыми, почти аккуратными. Он больше не искал забытья среди бела дня, не рисковал быть замеченным в стенах университета. Но когда солнце опускалось за горизонт и город накрывала вязкая, тяжелая темнота, старые демоны просыпались. Ночная ложь Иногда это случалось глубокой ночью, когда экран телефона гас после её последнего «Спи крепко». В тишине его квартиры звук собственных мыслей становился оглушительным. Тишина больше не была той уютной паузой, которую он делил с Дазай; она превращалась в вакуум, высасывающий воздух из легких. Он подходил к столу, и движения его были точными, почти ритуальными. В эти моменты он не чувствовал себя слабым. Напротив, он лгал себе с пугающей убедительностью. «Это временно», — шептал внутренний голос. «Я всё контролирую. Я просто снимаю напряжение, чтобы завтра быть для неё нормальным». «Она никогда не узнает. Я не допущу этого». Он верил в свою способность разделять эти два мира непроницаемой стеной. На одном конце была она — светлая, пахнущая книгами и чаем; на другом — он сам, наедине с порошком или капсулами, в холодном сиянии уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи.  Утро после На следующий день Чуя менялся. Эти метаморфозы были тонкими, почти неуловимыми для посторонних, но для того, кто изучал его так внимательно, как Дазай, они становились заметными. Иногда он приходил слишком собранным. Его движения были избыточно точными, голос — на тон тверже, чем обычно. Он словно застегивал себя на все пуговицы, боясь, что через малейшую щель просочится правда. В такие дни его взгляд был жестким, сосредоточенным на какой-то невидимой точке. В другие дни всё было наоборот. Он казался неестественно легким, почти невесомым. Он слишком много шутил, его смех звучал чуть громче, а жестикуляция была более порывистой. Эта эйфория была хрупкой, как тонкий лед, и под ней чувствовалась всё та же бездонная усталость. Трещины в тишине Осаму замечала. Она не могла дать этому имени, не знала химических формул его состояния, но она чувствовала ритм его души. И этот ритм сбивался. Они сидели на своем подоконнике. Солнечный свет падал на её раскрытую книгу, но она не читала. Она смотрела на его руки. Пальцы Чуи нервно перебирали край черного рукава. — Ты устал? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Нет, — ответил он слишком быстро. Слишком сухо. — Ты странный сегодня. Как будто тебя здесь... наполовину меньше. Чуя замер. Он заставил себя расслабить плечи и выдавить ту самую усмешку, которая всегда служила ему щитом. — Я всегда странный, Дазай. Ты разве еще не привыкла? Он посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение отразилось такое отчаяние, что Осаму на секунду стало холодно. Но он тут же отвел взгляд и мягко коснулся её ладони. — Всё в порядке. Просто не выспался. И она верила. Или, что более вероятно для Дазай, она выбирала верить. Она видела, как он старается. Видела, что ради их общих часов он готов бороться. Она не знала, что его борьба — это попытка удержать на плечах два рушащихся мира одновременно. Он действительно старался. Он искренне хотел быть тем парнем, который приносит ей печенье и провожает до дома. Но по ночам, когда город затихал и эхо шагов на набережной стихало в его памяти, он всё равно возвращался к тому, от чего обещал уйти. Не потому, что не любил её. А потому, что пока не умел справляться с собой иначе. Двойная жизнь еще не разрушала их. Она была как микротрещина на лобовом стекле — тонкая, почти незаметная, если не смотреть под определенным углом. Но с каждой ночью, с каждой новой ложью, с каждым утром «слишком идеальной» собранности трещина росла, предвещая момент, когда всё это неизбежно разлетится вдребезги. Вечер в этом районе никогда не бывает по-настоящему тихим — здесь всегда слышен какой-то нездоровый гул: далекий скрежет трамвая, треск неисправной неоновой вывески или надрывный кашель старой вентиляции. Это место застыло во времени, пропитавшись запахом сырой штукатурки и пыли. Чуя идет по узкому двору, зажатому между глухими стенами старых домов. Фонари здесь — редкость; те немногие, что еще работают, испускают болезненный, желтушный свет, который не столько освещает, сколько дробит пространство на глубокие, угольно-черные тени. Его шаги по выщербленному асфальту звучат слишком четко. Руки глубоко в карманах куртки, плечи напряжены. Снаружи он кажется воплощением спокойствия, но внутри него воздух будто закипает, становясь вязким и тяжелым. Каждое дерево, каждая куча строительного мусора кажутся ему свидетелями его позора. Он ведь мог развернуться. Прямо на углу, когда почувствовал первый порыв холодного ветра. Мог бы просто поехать домой, заварить чай и написать Дазай что-нибудь глупое. Но он пришел. Ноги сами привели его по знакомому маршруту, мимо закрытого, облупленного киоска, чьи ставни были исписаны агрессивными граффити. У стены киоска, почти сливаясь с тенью, стоял человек. Капюшон скрывал верхнюю половину лица, оставляя на виду лишь бледный подбородок и лениво опущенные углы губ. Он выглядел так, будто просто ждал ночного автобуса, который никогда не придет. — Думал, ты пропал, — голос незнакомца был сухим, с легким налетом насмешки. Чуя остановился в паре метров. Это была безопасная дистанция, но он всё равно чувствовал исходящую от человека угрозу — угрозу возвращения в привычный кошмар. — Был занят, — коротко бросил он. — Сильно? — Достаточно. Тишина между ними была плотной. Человек медленно оттолкнулся от стены, делая шаг в круг тусклого света. Его движения были текучими, расслабленными. Он видел Чую насквозь — видел его новую рубашку, его аккуратно уложенные волосы, его «чистый» взгляд. — Ты стал реже появляться, — заметил торговец, прокручивая в пальцах что-то невидимое. — Это необычно. — У меня есть дела, — повторил Чуя, чувствуя, как внутри него начинает вибрировать та самая опасная нота. Тело вспоминало ощущение быстрее, чем разум успевал выстроить оборону. Пульс застучал в висках. — У всех есть дела. Но ты… — человек на мгновение замолчал, изучая его. — Ты выглядишь иначе. Собраннее, что ли. — Тебе какое дело? — Чуя почувствовал, как к горлу подступает раздражение. Ему хотелось забрать то, за чем пришел, и сбежать от этого препарирующего взгляда. — Никакого. Пока ты возвращаешься. Эти слова ударили под дых. «Пока ты возвращаешься». Как будто весь его путь к Дазай, все его завтраки и прогулки были лишь временной отлучкой из этой подворотни. Мысль в голове Чуи закрутилась, как заезженная пластинка: «Я долго держался. Ничего не случится. Это просто для страховки. Чтобы не сорваться на людях. Один раз. Я всё контролирую». Он ненавидел слово «контролирую» — оно всегда было прелюдией к падению. — Сколько? — хрипло спросил он. — Как обычно. Сделка прошла механически. Шелест купюр, короткое движение рук. Сверток оказался в его ладони — почти невесомый, но в эту секунду он казался Чуе тяжелее, чем весь его мотоцикл. Он смотрел на маленький пластиковый квадратик секунду дольше, чем следовало. — Ты ведь не бросаешь, да? — в голосе дилера не было злобы, лишь спокойная констатация факта. — Просто странно. Обычно люди, которые пытаются «собраться», либо исчезают навсегда, либо начинают приходить в два раза чаще. Чуя сделал резкий шаг вперед. В его глазах вспыхнул тот самый опасный металл, который заставлял однокурсников обходить его стороной. — Я сказал — не твое дело. Проваливай. Человек лишь примирительно поднял руки, прячась обратно в тень киоска. Чуя быстро засунул сверток во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Он чувствовал его там — холодный, чужой предмет, разрушающий всё, что он строил последнюю неделю. — До следующего раза, — донеслось ему в спину. Чуя не обернулся. Он шел быстро, почти бегом, стремясь поскорее покинуть этот двор. В кармане завибрировал телефон. Резкий толчок тока. Чуя остановился посреди пустой, вымершей улицы. Фонарь над его головой гудел, привлекая ночных мотыльков. Он достал телефон. Осаму: «Ты дома?» Простой вопрос. Короткий, как выстрел. Пальцы Чуи зависли над экраном. Ему показалось, что он стоит на краю обрыва. Ложь была привычной, но сейчас она жгла горло. Он начал писать: «Почти». Замер. Стер. Если он напишет «почти», она может захотеть поговорить. «Да», — напечатал он. Отправил. Экран погас, отразив его собственное лицо — бледное, с темными кругами под глазами. В груди неприятно тянуло. «Это последний раз», — пообещал он себе, глядя на темные окна домов. — «Завтра я не приду. Я правда могу остановиться». Он даже не хотел называть имя того человека из подворотни. Потому что дать имя — значит признать реальность. А Чуя отчаянно хотел верить, что эта реальность — всего лишь дурной сон, который он может выключить в любой момент. Но сверток в кармане продолжал холодить кожу сквозь ткань рубашки. И этот холод был настоящим. Понедельник начался с серого, давящего неба и резкого запаха мокрого асфальта. Для Чуи этот день был подкрашен мутной пеленой. Голова казалась тяжелой, набитой ватой, а каждый резкий звук — будь то смех студентов или звонок на пару — отдавался в висках тупой, пульсирующей болью. Он пришел в университет позже обычного. Его привычная резкость сменилась какой-то изломанной, нервной апатией. Он натянул капюшон толстовки пониже, пытаясь скрыться от слишком яркого света ламп в главном холле. Лицо было бледным, с сероватым оттенком, а зрачки — неестественно узкими, почти не реагирующими на свет. Акутагава заметил его еще на подходе к лестнице. Рюноске стоял, прислонившись к колонне, и его взгляд — холодный, рентгеновский — мгновенно впился в Чую. Он не шелохнулся, просто ждал, пока тот подойдет ближе. — Выглядишь как человек, который только что вернулся с собственных похорон, — негромко произнес Акутагава, когда Чуя поравнялся с ним. Чуя остановился, не поднимая головы. Он чувствовал, как руки в карманах начинают мелко дрожать. — Отравился чем-то, — буркнул он, пытаясь пройти мимо. Акутагава сделал полшага, перекрывая путь. Он внимательно изучил линию челюсти Чуи, его ссутуленные плечи. — Отравился, значит, — в голосе Акутагавы проскользнула ядовитая нотка. — Я ведь говорил тебе в субботу: не порть всё. Но ты, видимо, не умеешь иначе. Три дня были твоим пределом? — Заткнись, — огрызнулся Чуя, но в его голосе не было привычной силы. Это был хрип загнанного зверя. В этот момент в конце коридора показалась Дазай. Она шла быстро, её юбка развевалось, а в руках она крепко сжимала сумку. Её лицо, обычно спокойное, сейчас выражало крайнюю степень тревоги. Заметив их, она почти перешла на бег. — Чуя! — она остановилась рядом, тяжело дыша. Её взгляд заметался по его лицу, и Чуя физически почувствовал, как она пытается считать его состояние. — Я… я искала тебя. Чуя заставил себя поднять глаза. Видеть её сейчас было физически больно. Она выглядела такой настоящей, такой чистой в своем беспокойстве, что сверток, всё еще лежащий в его кармане, казался раскаленным углем. — Я здесь, — глухо сказал он. — Вчера… — Дазай сделала шаг ближе, её голос дрогнул. — Ты написал «да», но потом перестал отвечать. Я звонила дважды. Ты не брал трубку. Я думала… я не знала, что и думать. Что случилось? Тебе плохо? Ты заболел? Она протянула руку, желая коснуться его лба, чтобы проверить температуру, но Чуя инстинктивно отшатнулся. Этот жест был слишком резким, почти грубым. В глазах Дазай мелькнула тень той самой тревоги, о которой она говорила своему психологу — страх, что человек перед ней эмоционально исчезает, оставляя лишь пустую оболочку. Чуя сглотнул. В горле было сухо, как в пустыне. — Я просто… — он запнулся, чувствуя на себе ледяной взгляд Акутагавы. — Я пришел домой и сразу вырубился. Телефон разрядился, я не слышал звонков. Прости. Ложь была серой и невкусной. Она висела в воздухе между ними, тяжелая и очевидная для всех, кроме, возможно, самой Дазай, которая отчаянно хотела верить. Акутагава издал короткий, сухой звук, похожий на кашель. — Конечно, — подал он голос, сложив руки на груди. — Накахара у нас известный любитель внезапного, глубокого сна. Особенно после «тяжелых» вечеров. Дазай перевела взгляд на Акутагаву. Она чувствовала напряжение между ними, понимала, что что-то остается несказанным. — Рюноске, он действительно выглядит неважно, — сказала она, и в её голосе послышалась защита. — Чуя, пойдем, я провожу тебя в медпункт или хотя бы напою чаем… — Не надо, — отрезал Чуя, чуть громче, чем следовало. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне нужно на пару. Я в порядке, Осаму. Просто не выспался. Он сделал шаг в сторону, обходя их обоих. Он чувствовал, как Дазай провожает его взглядом — тем самым взглядом, полным немого вопроса и нарастающего страха. Он знал, что она чувствует, как он ускользает. Акутагава посмотрел на Дазай. На секунду его лицо смягчилось, в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Вы зря тратите время, Осаму, — произнес он, прежде чем развернуться и пойти в противоположную сторону. — Некоторые люди предпочитают тонуть в одиночестве, даже если им протягивают руку. Дазай осталась стоять посреди шумного коридора. Студенты обтекали её, как поток воды обтекает камень. Она смотрела вслед уходящему Чуе, и её пальцы непроизвольно сжали ткань свитера на груди. Она не знала правды, но она чувствовала холод. Тот самый холод, который всегда предшествует окончательному исчезновению. Акутагава шел рядом с Чуей, не сбавляя шага и не оборачиваясь на оставшуюся позади Дазай. Его длинный черный пиджак едва слышно шуршал при каждом движении, создавая вокруг него ореол отстраненности. Чуя же двигался тяжело, почти задевая плечом прохожих, его взгляд был прикован к собственным ботинкам. — Она ведь не дура, Накахара, — негромко произнес Акутагава, когда они свернули в менее людный боковой коридор. — Она видит всё. Твои зрачки, твою бледность, то, как ты дергаешься от её прикосновений. Ты думаешь, что спасаешь её своей ложью, но на самом деле ты просто медленно её душишь. — Я сказал — заткнись, — Чуя сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Тебе-то что? Тебе всегда было плевать на «высокие чувства». — Мне плевать на чувства, — холодно подтвердил Рюноске. — Но мне не плевать на то, что ты превращаешься в балласт. Если ты решил окончательно пойти ко дну, делай это один. Не тяни её за собой. Чуя промолчал. В голове шумело, и слова Акутагавы ввинчивались в мозг холодными иглами. Он знал, что тот прав. И от этого осознания тошнота только усиливалась. Они подошли к развилке у лестницы, ведущей в разные корпуса. Акутагава остановился и, словно желая сменить тему на что-то более приземленное, поправил воротник. — Слышал про вечеринку в пятницу? — спросил он почти буднично. — У кого-то из историков или филологов. Весь кампус об этом гудит. Чуя поднял на него мутный взгляд. Вечеринки — это всегда шум, дешевый алкоголь и возможность достать что-то покрепче прямо на месте. Раньше это было его стихией. Сейчас это звучало как смертный приговор. — И что? — буркнул он. — Собираешься идти? — Акутагава посмотрел на него в упор. В его глазах читался негласный вопрос: «Сможешь ли ты выдержать такое искушение или сорвешься окончательно?». — Посмотрим, — неопределенно ответил Чуя. — Как знаешь. До завтра. Акутагава развернулся и скрылся за поворотом, оставив Чую наедине с гулом в ушах и ощущением полной дезориентации. Следующая пара по философии казалась бесконечной. Чуя сидел на самом последнем ряду, забившись в угол. Свет в аудитории был слишком ярким, голос профессора — слишком монотонным. Он не записывал ни слова. Его руки лежали на парте, и он сосредоточенно смотрел на свои ногти, пытаясь подавить нарастающую дрожь. Телефон в кармане коротко завибрировал. Чуя вздрогнул, словно от удара током. Он медленно достал телефон, прикрывая его ладонью под партой.  Осаму: «Ты же знаешь, что можешь мне доверять?» Эти слова обожгли его глаза. В этом коротком вопросе было всё: её догадки, её невысказанный страх, её готовность принять его любым и её мольба о честности. Дазай не требовала признаний, она просто предлагала безопасное место. Она чувствовала, что он тонет, и пыталась стать его якорем. Чуя смотрел на экран, пока тот не начал гаснуть. Его пальцы зависли над буквами. Ему хотелось закричать, написать ей всё, признаться в своей слабости, попросить о помощи. Но вместо этого он вспомнил взгляд Акутагавы. Вспомнил холодный вечер в подворотне. Вспомнил, как она выглядит в своем сером свитере — такая хрупкая и спокойная. Он не мог разрушить этот покой своей грязью. Чуя: «Да.» Короткое слово. Ложь, замаскированная под согласие. Он отправил его и тут же убрал телефон в карман, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает. Больше за весь день они не пересекались. Чуя намеренно уходил из аудиторий сразу после звонка, избегал их «общего» подоконника и даже в столовую заходить не стал. Он прятался — не от неё, а от того чувства вины, которое вспыхивало в груди каждый раз, когда он видел её светлый силуэт в толпе. Он шел домой через парк, когда солнце уже начало садиться. Он чувствовал себя пустым и бесконечно старым. Доверие Дазай было самым ценным, что у него когда-либо было, и сейчас он собственными руками превращал его в пепел, по одному короткому сообщению за раз. ***  Пятничный вечер в студенческом квартале всегда ощущался как начало конца. Воздух в переполненной квартире, где проходила вечеринка, был настолько густым от запаха дешевого спиртного, электронных сигарет и потных тел, что его, казалось, можно было резать ножом. Стены вибрировали от тяжелых басов — низкие частоты били прямо в грудь, в унисон с неровным ритмом сердца Чуи. Он пробирался сквозь толпу, стараясь ни с кем не сталкиваться. В руке он сжимал красный пластиковый стаканчик — универсальный камуфляж для любого, кто не хочет лишних вопросов. В стакане плескалось что-то мутное и ледяное, но он еще не сделал ни глотка. Чуя остановился у импровизированного бара на кухонной стойке. Здесь царил хаос: батарея бутылок с сомнительными этикетками, горы нарезанного лимона и липкие лужи пролитого колы. Он замер, рассматривая напитки. Его взгляд медленно скользил по стеклу, ловя блики от дешевой неоновой ленты, натянутой под потолком. Ром, дешевый виски, джин… Ему не хотелось алкоголя. Алкоголь для него был слишком медленным, слишком шумным, слишком «человеческим». Его тело требовало чего-то другого. Он чувствовал, как его начинает «ломить». Это было то самое состояние, когда кости внутри кажутся слишком длинными для собственных мышц, а кожа становится болезненно чувствительной к любому движению воздуха. Каждый сустав ныл тупой, тягучей болью. Это была не просто усталость — это была жажда каждой клетки его тела, привыкшей к искусственному покою. Отойдя от кухни, он нашел свободный угол в гостиной, где стоял старый, продавленный диван, заваленный чьими-то куртками. Чуя тяжело опустился на край, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Стаканчик в его руке слегка дрожал. Мир вокруг превратился в хаотичное месиво звуков. Чей-то смех, звон разбитого стекла, ритмичный бит — всё это сливалось в белый шум. Чуя чувствовал, как его сознание пытается соскользнуть в привычную тьму.  В голове всплыл образ Дазай. Её спокойное лицо на подоконнике. Её сообщение: «Ты же знаешь, что можешь мне доверять?» Он сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Доверие. Доверие — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Доверие означало показать ей это: как он сидит здесь, сломленный, с ноющей болью в костях, мечтая о маленьком свертке во внутреннем кармане куртки.  «Если я сделаю это сейчас, в туалете или в темном углу, станет легче», — шептал внутренний голос. — «Ломота пройдет. Я смогу встать, улыбнуться, даже написать ей что-нибудь милое. Я буду казаться нормальным». Он открыл глаза. Перед ним кружились в танце какие-то люди, чьи лица расплывались в полумраке. Он чувствовал себя призраком на этом празднике жизни.  — Черт… — выдохнул он, едва слышно за грохотом музыки. Его ломило всё сильнее. Каждое движение стоило невероятных усилий. Он смотрел на стаканчик в своей руке, и лед в нем казался ему осколками того самого зеркала, в которое он боялся смотреть по утрам.  Он пришел сюда, чтобы скрыться в толпе, чтобы найти повод сорваться, оправдывая это тем, что «все так делают». Но вместо облегчения он чувствовал только нарастающую пустоту. Ломота в теле была лишь отражением того, как трещит по швам его попытка стать кем-то другим ради нее.  Чуя прикрыл глаза снова, пытаясь удержать равновесие на грани между желанием сдаться и остатками гордости. Музыка продолжала бить по вискам, а внутри него шла тихая, изнурительная война, о которой никто в этой комнате даже не догадывался. Чуя сидел, зажмурившись, пытаясь отгородиться от грохота колонок, когда почувствовал это. Легкое, почти невесомое прикосновение к плечам. Пальцы — прохладные, тонкие — уверенно легли на ткань его куртки, и на мгновение ему показалось, что это галлюцинация, порожденная его измотанным состоянием. — Ты выглядишь так, будто собираешься либо взорваться, либо врасти в этот диван, — голос прозвучал прямо над уходом. Тихий, с легкой хрипотцой, он разрезал гул вечеринки, как бритва — плотную бумагу. Чуя резко открыл глаза и вскинул голову. Перед ним стояла Дазай. В полумраке гостиной, залитой пульсирующим красным светом, она казалась почти нереальной. На ней было то самое пальто, наброшенное поверх платья, а волосы были слегка растрепаны, как будто она долго шла пешком против ветра. — Осаму? — выдохнул он, едва не выронив стаканчик. Голос сорвался, выдав его внутреннюю дрожь. — Что ты здесь делаешь? Это же… не твое место. Совсем. Она не ответила сразу. Вместо этого она грацинозно опустилась на диван рядом с ним. Места было катастрофически мало, и она, ничуть не смущаясь, закинула ноги на его колени, устраиваясь поудобнее. Этот жест — собственнический, почти интимный — заставил Чую замереть. Вес её ног ощущался как реальный, физический якорь. — Тут слишком много людей, чтобы чувствовать себя одинокой, и достаточно шумно, чтобы не слышать собственных мыслей, — произнесла она, глядя куда-то сквозь толпу. Чуя смотрел на неё, не в силах скрыть потрясения. Но следующий её жест выбил из него остатки воздуха. Дазай залезла в карман пальто, достала пачку сигарет и тонкую серебристую зажигалку. Щелчок. Маленький огонек на секунду осветил её лицо — бледную кожу, резкие тени под глазами и странное, отсутствующее выражение. Она прикурила, сделала глубокую затяжку и выпустила тонкую струю дыма вверх, к потолку, где клубился тяжелый смог. — Ты… ты куришь? — Чуя не узнал свой голос. В его представлении Дазай была воплощением чистоты, ромашкового чая и старых книг. Увидеть её с сигаретой было всё равно что увидеть трещину на античном мраморе. — Акико говорит, что это плохая привычка для будущего литератора, — она чуть улыбнулась, не глядя на него. — Но иногда слова заканчиваются, и нужно просто что-то делать с руками. Она повернула к нему голову. Сигарета тлела между её пальцами, а в глазах отражались вспышки стробоскопа. Она смотрела на него внимательно, но в её взгляде не было жалости или подозрения — только странное понимание. — Тебя колотит, Чуя, — тихо сказала она. Она протянула свободную руку и коснулась его предплечья. — Здесь ужасно душно, а ты холодный как лед. Ты вообще спал? Чуя застыл под её ладонью. Ему хотелось соврать, привычно огрызнуться, но тяжесть её ног на его коленях и этот горький дым между ними делали его защиту бесполезной. Она не знала о свертке в его кармане, не знала о ломке, она просто видела, что ему плохо — по-своему, по-человечески. — Просто… тяжелая неделя, — прохрипел он, чувствуя, как в горле встает ком. — Я в порядке. Честно. — Врать у тебя получается всё хуже, — Дазай придвинулась ближе, так что их плечи соприкоснулись. — Но это ничего. Я тоже не мастер быть «в порядке» сегодня. Она снова затянулась, прикрыв глаза. Чуя откинулся на спинку дивана вслед за ней. Его тело всё еще ныло, требуя привычного спасения, но присутствие Дазай рядом — такой неожиданной, курящей, сидящей на этом продавленном диване — давало ему странное чувство сопричастности. Она пришла сюда не ради вечеринки. Она пришла найти его. Внутренний карман с тем самым свертком всё еще жег грудь, но теперь, когда она положила голову ему на плечо, этот груз казался чуть более выносимым. Он не был один. Даже если она не знала правды, она была рядом в его личном аду, просто деля с ним один старый диван и одну сигарету. Ощущение в груди медленно менялось. Под весом её ног и теплом её присутствия ломота не ушла, но стала отступать в фон — как волна, которая уже прошла и оставила лишь дрожание в воздухе. Его дыхание выровнялось, руки перестали так крепко сжимать стаканчик, плечи расслабились. Музыка продолжала бить по стенам, но теперь ритм не раздирал его изнутри — он слушал его вместе с ней, как зритель, а не как участник. Дазай затянулась еще раз и, выдыхая дым сквозь нос, склонила голову, чтобы посмотреть на него. В свете гирлянд её профиль казался мягче, всё то строгое, что было в ней днем, смягчалось мягким сумраком и сигаретным дымом. Она улыбнулась — небольшой, почти невесомый изгиб губ, который изменял всё лицо. — Ты прям как старый диван, — сказала она шутливо, глазея на его смятый вид. — Сначала продавленный, но к нему так легко прислониться. Чуя фыркнул, и это был почти искренний звук. — А ты — как свежий плед, который приходят бросить на голову незваному гостю, — ответил он, уже не сдерживая едва заметной улыбки. — Только вот пледы обычно не кладут ноги на колени, знаешь ли. Она прищурилась, изображая обиду. — А что, разве не удобно? — Очень, — проговорил он, и в его голосе прозвучала теплая ирония. Шутка расколола лед окончательно. Их разговор потек легким, непринужденным образом: обменивались мелкими издевательствами, вспоминали случайные люди и нелепые бытовые моменты, которые раньше могли бы показаться Чуе пустяками, а сейчас звучали почти как общая шутка, понятная только им двоим. Дазай рассказывала неуклюжие истории о своей сестре, он ворчал в ответ, изображая строгого педагога. Смех у них был тихий, почти украдкой — как будто они делали что-то запрещённое, но безопасное. Постепенно разговор скользнул в более личную плоскость, но остался лёгким. Она играла с краем его худи, продёргивая пальцем нитку, а он наклонился чуть ближе, чтобы рассмотреть, и между ними стало меньше воздуха. — Ты всегда был таким драматичным? — спросила она, улыбаясь и приподнимая бровь. Он открыл рот, собираясь ответить остроумным выпадом, но вместо этого заявил тихо: — Только когда рядом кто-то, кто умеет это ценить. Её щёки чуть покраснели. Дым от сигареты обволакивал пространство, создавая невесомый экран, будто между ними и остальными присутствующими возникла личная броня. Она чуть наклонилась к нему, гольфовой кисточкой волос пролетев по его щеке, и в этот жесте было столько же кокетства, сколько и искренности. — Ценить? — переспросила она, играя голосом. — Это звучит так… серьёзно. Ты совсем сменил курс: от «не связываюсь» к «готов ценить». — Прогресс, — ответил он, усмехнувшись. — Редкий, но всё же прогресс. Она притворно вздохнула и потянулась носком подошвы, чтобы слегка оттолкнуть его ногу. Жест был игривым, но руки её не отнимались. Их колени всё ещё соприкасались. За шумом музыки мелькали чужие силуэты, смех и крики, но в центре этого водоворота — на том старом продавленном диване — была двоякая тишина: разговорная, тесная, согревающая. Чуя заметил, как её взгляд опустился на его губы и задержался. Минуту он не отводил глаз, чувствуя, что что-то внутри дрожит. Этот момент — небольшая пауза, как вдох перед нырком — был наполнен ожиданием. Дазай медленно улыбнулась и ударила его по плечу. — Эй, не вздумай думать, что я первая поддамся твоим речам, — произнесла она наперёд, играючи строгим тоном. — У меня есть честь и стыд. Он засмеялся, тихо и искренне, и наклонился так близко, что смог уловить запах её сигареты, смешанный с лавандой и страницами книг. Это было неожиданно интимно и ужасно просто. Он чуть коснулся её пальцев, которые ещё держали сигарету, и почувствовал как-то странно крепко — как будто этот прикосновение закрепляло их обоих в реальности. И в этот самый момент кто-то проходил мимо, задевая стеклянный стол и разливая чей-то напиток: звон разбитого стакана, общий небольшой взрыв возмущения и возвращение внешней реальности. Они оторвались друг от друга, как два провода, случайно соприкоснувшиеся и прервшие цепь. Дазай улыбнулась, но уже не так невинно. — Пойдём… — она шепнула, поднимаясь, — прогуляемся немного. Здесь слишком душно. Чуя кивнул и, почувствовав, как внутренний сверток в кармане снова холодит кожу, встал. В груди у него снова вспыхнуло привычное противоречие — желание быть рядом и одновременно страх разрушить всё, что только-только начали строить. Но сейчас, в свете того короткого, почти флиртующего момента, он позволил себе забыть хотя бы на час, глоток за глотком возвращая к поверхности то, что уже было слишком долго внизу. Шум вечеринки мгновенно превратился в глухой, утробный гул, как только тяжелая дверь ванной захлопнулась, и щелчок замка отрезал их от остального мира. Здесь, в тесном пространстве, облицованном старой белой плиткой, воздух был влажным и тяжелым. Лампа над зеркалом мигала, заливая комнату неровным, дрожащим светом, который делал тени в углах глубокими и резкими. Дазай прислонилась спиной к двери, не выпуская из рук его ладонь. Она смотрела на него снизу вверх — её взгляд был затуманен дымом и чем-то ещё, более глубоким, что она так тщательно скрывала под маской иронии.  — Ты всё еще дрожишь, — тихо произнесла она. Её голос в этой кафельной коробке звучал интимно, почти пугающе близко. — Здесь… душно, — выдавил Чуя. Его ломило. Каждая мышца протестовала, требуя либо дозы, либо забвения. Но близость Дазай действовала на него сильнее любого вещества. Она была его личным, самым опасным наркотиком. — Тебе не нужно притворяться, Чуя. По крайней мере, не со мной, — она сделала шаг вперед, сокращая те несколько сантиметров, что их разделяли. Он почувствовал запах её волос — лаванда, табак и тот самый книжный аромат, который он узнал бы из тысячи. Дазай подняла его руку. Её пальцы были тонкими и прохладными, они уверенно обхватили его запястье, ведя его руку вниз. — Осаму… — его голос сорвался, превратившись в хриплый полушепот-полустон. Она не остановилась. Она приподняла край своего платья и решительно положила его ладонь между своих бедер, прижимая её к себе.  Чуя замер. Тепло её кожи, контрастирующее с прохладной тканью одежды, ударило его в мозг сильнее, чем чистый спирт. В этот момент мир сузился до этой маленькой комнаты, до ритмичного стука её сердца под его пальцами и того невыносимого, обжигающего жара, который исходил от неё.  — Почувствуй, — прошептала она, придвигаясь еще ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Ты здесь. Ты живой. И я здесь.  Для Чуи это прикосновение стало якорем. Его ломота, его страх, его вина — всё это на мгновение отступило перед этой осязаемой, пугающей реальностью. Он чувствовал мягкость её кожи и ту невыносимую близость, которая стирала границы между ними. Его пальцы непроизвольно сжались, сминая ткань, и он услышал, как её дыхание сбилось, превращаясь в прерывистый выдох. Она смотрела на него в упор, и в её глазах больше не было насмешки. Там была только голая, незащищенная потребность — в нём, в его боли, в его тепле. В этом жесте было столько же отчаяния, сколько и страсти. Это не было просто флиртом или игрой. Это был способ выжить для них обоих. Чуя подался вперед, накрывая её губы своими. Поцелуй был горьким от табака и отчаянным, как последняя попытка спастись в шторм. Его рука оставалась там, в самом центре её тепла, чувствуя её дрожь, которая теперь вторила его собственной.  В этой ванной, под мигающей лампой, они были двумя изломанными существами, пытающимися собрать себя воедино через боль и близость. Снаружи гремела музыка, люди смеялись и пили, не зная, что за этой дверью только что рухнули последние стены. Чуя больше не думал о свертке в кармане. В эту секунду единственное, что имело значение — это жар её тела под его рукой и тяжелое, общее на двоих дыхание. Поцелуй был не просительным, а повелевающим. Когда Чуя уступил, Дазай оторвалась на мгновение, чтобы оценить эффект — его расширенные зрачки, искаженные мукой и желанием черты. Она медленно повела его руку, все еще прижатую к ней под тканью, вверх, вдоль внутренней поверхности бедра. — Почувствуй. — её дыхание обожгло его ухо. Кончики его пальцев встретили не ткань, а горячую, шелковистую кожу. Чуя вдохнул резко, когда она прижала его ладонь плотнее, позволяя ему ощутить всю нежную, трепетную полноту себя. Она была обжигающей и податливой. Его большой палец по собственной воле провёл по чувствительному узлу, и тело Дазай вздрогнуло, выгнувшись к нему. — Да, вот так, — выдохнула она, её голос сорвался на низкий, вибрирующий тон. Он был загипнотизирован. Её реакция была чище любого наркотика.  Стиснув зубы, Чуя повторил движение — медленное, изучающее давление. Пальцы скользнули легко, встретив обильную влагу. Звук, тихий и откровенный, заставил её прикрыть глаза. Ее бёдра сами искали его прикосновения, двигаясь навстречу. И он чувствовал. Каждую складочку, каждый пульсирующий сантиметр. Он описал круг, затем другой, находя ритм, от которого её дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Её пальцы впились в его плечи, цепляясь, как утопающая. — Осаму… я… —  — Молчи, — перебила она, прижимаясь лбом к его ключице. Вся её изощренная манера говорить растворилась в простом, животном напряжении.  Он снова огладил бёдра, вжимая Дазай в стену после. Он шумел с ней наравне, пока Осаму не отстранилась в попытке поймать ртом немного воздуха. Чуя опустил взгляд. — Ты уверена? — Глупости. Чуя уже приспускал белье Дазая вниз. Она наклонила голову, отвечая на глупый вопрос только поднятой бровью.   Чуя скользнул вниз рукой по ее ноге, опускаясь только на одно колено. Он смотрел наверх и получил ответный взгляд. Усмехнувшись, он вытянул язык и обозначил границы. Взял на себя роль разбившего страсть в поддразнивания, от которых Дазай хотелось задохнуться. Чуя подавлял улыбку, пока внимательно наблюдал, как от лёгких прикосновений и влажного языка Осаму мажет до метания по стене. Девушка металась, скользя затылком, путая там волосы. Она вжала пальцы в плечи Накахары, старательно оттягивающего момент.         Чуя был доволен собой, своими невесомыми ласками по отношению к Дазаю, и ей просто пришлось скомкать себя и выбросить подальше.   — Пожалуйста, — разбито прошептала она. И Чуя одномоментным движением принялся ласкать половые губы, чуть втягивая в рот. Осаму простонала и закатил глаза, отчаянно стараясь зацепиться за плечи Накахары, стараясь задержать себя в реальности, стараясь не затрястись на ватных ногах и не упасть. Дыхание перекрыло сразу после стона.         Осаму едва понимала, куда делся весь воздух. Чуя внизу вёл себя в нарастающем ритме, и Осаму вскоре откуда-то нашла зажатый воздух, который с перерывами выдыхала, чувствуя каждое сокращение лёгких, каждое сокращение внизу живота, каждое влажное движение по ее чувствительному месту.         Осаму закрыла глаза и поломала брови, больше не смыкая губы. Переместила ладонь на рыжие волосы, но Чуя в ту же секунду отвёл от себя ее руку за запястье.         Дазай снова пришлось цепляться за плечи. Чуя разогнался, и Осаму начала задыхаться, по-настоящему, отчаянно, находясь на грани быть разбитым.  Он ускорил движения, следуя языку её тела, за каждым её стоном. Её ноги дрожали. Тепло разливалось по его собственной крови, туманя сознание, вытесняя ломку. В этом тесном пространстве не было места прошлому или будущему — только настоящее, сконцентрированное в точке под его рукой, в её срывающемся голосе, в том, как её тело сжималось вокруг его пальцев, когда она резко замерла, а затем обмякла, она вздрогнула, но за пойманные плечи отвёла Чую назад намекающим жестом и потянула, заставляя поравняться. Подавшись всем весом на него, беззвучно крича в поцелуй. Она жарко впивалась в его губы. Скользя по нижней губе, отстранилась. Осаму помедлила, неторопливым жестом сталкивая лбы. Она повернула голову, оставляя легкий поцелуй куда-то на щёку. И повела линию из подобных вниз, к линии челюсти, после — на шею, где разогналась. Больше прикосновения губ не были осторожными.         Осаму шумно дышала в нежную кожу и принялась терзать шею пылкими поцелуями, нескромно зацеловывая и втягивая. Она потянула Чую в сторону, заставляя дать больший доступ. Чуя, подавшись воздухом, прошипел и зажмурился.         Дазай не церемонилась, она втягивала кожу, точно оставляя засосы. Она перевернул ладонь, чтобы вцепиться пальцами за край рубашки и потянула снова, но уже в сравнительно большей власти, чем когда подушечки безынициативно касались шеи. * Когда дверь за Дазай закрылась, в ванной стало оглушительно тихо. Звук защелкнувшегося замка отсек не только шум вечеринки, но и тот странный, лихорадочный жар, который она оставила после себя.  Чуя стоял, опершись обеими руками о края раковины. Его дыхание всё еще было тяжелым, прерывистым, а перед глазами плыли цветные пятна. Кожа на ладони, которой он касался её, горела, будто он держал раскаленный уголь.  — Иди, — бросил он ей напоследок, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. — Я догоню через пару минут. Нужно… привести себя в порядок. Умойся, если хочешь. Она кивнула, бросив на него последний, долгий взгляд — тот самый, который проникал под ребра глубже любого ножа, — и вышла. Как только он остался один, реальность навалилась на него со всей своей безжалостной тяжестью. Ломота, которую близость Дазай на время притушила, вернулась с новой силой. Мышцы заныли, а по позвоночнику пробежал ледяной ток. Тело, обманутое коротким выбросом эндорфинов, теперь требовало своего — того, за чем он пришел в тот двор два дня назад. Дрожащими пальцами Чуя залез во внутренний карман куртки. Пластик противно зашуршал. Он вытащил маленький, невесомый пакетик и положил его на край раковины. Белый порошок внутри казался единственным спасением от этой изнуряющей пустоты, которая разверзлась у него внутри.  Он надорвал край. Руки тряслись так сильно, что он едва не просыпал содержимое. Он смотрел на эту химическую смерть под мигающей лампой и вдруг замер. В нос ударил запах, оставшийся на его одежде. Лаванда. Горький табак. И её кожа.  Чуя закрыл глаза, и перед ним мгновенно вспыхнул образ: Дазай, прислонившаяся к этой самой двери, её сбитое дыхание, тепло её бедер под его рукой. В этом было столько жизни, столько пугающей, настоящей остроты, что порошок в пакетике вдруг показался безвкусным мелом.  Он понял это с пугающей ясностью. Вещество давало покой. Оно выключало свет. Оно превращало его в пустую комнату, где ничего не болит.  Дазай… Дазай делала ровно противоположное. Она включала все прожекторы сразу. Она заставляла его чувствовать каждую трещину в своей душе, каждую каплю крови в жилах. С ней не было легко. С ней было больно, страшно и невыносимо ярко.  Он посмотрел на свои пальцы. Они всё еще пахли ею.  — Черт… — прошептал он, чувствуя, как в груди что-то окончательно обрывается.  Он понял, что совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Он искал способ соскочить с одной иглы, но вместо этого добровольно вонзил в себя другую — гораздо более глубокую. Теперь он был зависим не только от химии, которая медленно его убивала. Он был зависим от неё. От того, как она смотрит, от того, как она молчит, от того, как она верит ему, несмотря на всю его ложь.  Дазай была лучшим наркотиком. Она давала такой «приход», после которого возвращаться в серую реальность было невыносимо. Но она же была и самым опасным ядом. Потому что, если она исчезнет, никакая доза в мире не сможет заглушить эту ломку.  Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть жар. Посмотрел в зеркало — на свои расширенные зрачки и бледное лицо. Он был в ловушке. У него теперь было две зависимости, и они начали войну друг с другом прямо внутри его тела. Чуя вытер лицо рукавом и толкнул дверь ванной, выходя обратно в шум, дым и хаос. Ему нужно было найти её. Ему нужна была следующая доза её присутствия, чтобы просто дожить до утра.