Кого мне ненавидеть?

      Всё началось в Вирджинии, на катке в Рестоне, когда им было по шесть лет. Родители Ильи, Татьяна Малинина и Роман Скорняков, взяли маленькую Аришку в свою группу. Для шестилетнего Ильи это было предательством космического масштаба. До этого момента он был единственным центром их вселенной. Он был сыном, учеником, наследником и уже тогда прыгал больше, чем положено мальчику его возраста.       А потом появилась она. С тугими косичками и взглядом хитрой лисы. — Смотри, Илюша, как Арина тянет носок, — говорила Татьяна, поправляя девочке позицию. — Почему ты так не можешь? — У Арины отличная крутка, Илья, тебе нужно брать с неё пример, — добавлял Роман.       Каждая похвала в её адрес была для него пощечиной. Каждый раз, когда отец задерживался на льду, чтобы объяснить ей заход на прыжок, Илья чувствовал, как внутри закипает черная, липкая ревность. Он начал толкать её. Незаметно, проезжая мимо. Подрезать на дорожках. Но Арина не плакала. Она давала сдачи. Она поняла правила игры мгновенно: чтобы выжить здесь, нужно быть злее. Если он — принц этого катка, то она станет узурпатором. — Ты сегодня прыгаешь как мешок с картошкой, — шептала она ему перед прокатом программы в десять лет.  — А у тебя зубы кривые, — огрызался он.       Они росли, и их ненависть росла вместе с ними, становясь сложнее, изощреннее. Они знали болевые точки друг друга лучше, чем собственные программы. Когда Илья первым в истории прыгнул четверной аксель, Арина была единственной, кто не аплодировал. Она стояла у бортика с каменным лицом, а в раздевалке бросила: «Поздравляю. Теперь ты официально цирковая обезьянка. Искусства в этом — ноль».  Когда Арина выиграла свой первый Чемпионат мира, Илья прошел мимо, задев её плечом: «Судьи просто ослепли от блесток на твоем платье. Не обольщайся».       Они питались этой враждой. Она была их топливом. Доказать ему. Уничтожить её.

Три года до Олимпиады. Коридор ледовой арены после неудачного этапа Гран-при.

      Стены дрожали от их крика. Вокруг никого не было — все знали, что когда Малинин и Юсупова выясняют отношения, лучше не попадаться под горячую руку. — Ты эгоистичный нарцисс! — орала Арина, её лицо было покрыто красными пятнами, тушь размазалась. — Ты сорвал тренировку специально! Ты выехал на мою траекторию, потому что видел, что у меня получается, а ты свой драгоценный лутц завалил три раза подряд!  — Да кому ты нужна, чтобы я на тебя время тратил?! — ревел Илья, швыряя бутылку с водой в стену. Она с грохотом отскочила, облив пол. — Ты просто мешаешься под ногами! Ты вечно лезешь, куда не просят! «Посмотрите на меня, я такая трудяга»! Да без моих родителей ты бы на коньки не встала! Арина замерла. Эти слова попали в цель. — Ах вот как? — прошипела она, подходя к нему вплотную. Она ткнула пальцем ему в грудь. — Запомни, Малинин. Я сделала себя сама. Каждой тренировкой, каждой травмой. А ты? Ты просто талантливый мальчик, которому всё дали на блюдечке. Но знаешь что? Талант заканчивается. И когда он кончится, ты останешься никем. Пустышкой. — Ненавижу тебя, — выплюнул он ей в лицо. — Встань в очередь, — рявкнула она. — Я ненавижу тебя больше, чем кто-либо в этом мире.

Олимпийские игры 2026. Милан.

      Арена «Медиоланум» гудела, как растревоженный улей. Весь мир ждал триумфа лучшего фигуриста - Ильи Малинина. Но никто не видел, что происходило за катком. Он не спал нормально уже три месяца. Давление было нечеловеческим:

      «Ты должен», «ты обязан», «исторический момент», «семь четверных в программе», «первый в мире четверной аксель», «сальто на одну ногу».

      Он чувствовал себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет. Он выгорел дотла еще давно. Внутри была выжженная пустыня, и только инерция заставляла его надевать коньки.       Он вышел на лед под оглушительные овации. Встал в начальную позу. Музыка заиграла.  Арина стояла у борта и делала вид, что ей всё равно. Она знала его заходы на прыжки. Знала, как у него двигается плечо перед четверным. Знала ту крошечную паузу перед толчком — полсекунды тишины внутри него.        Первый прыжок. Четверной аксель. Он пошел на него, как на эшафот. Толчок был слабым и в воздухе его перекосило. Жесткое, страшное падение плашмя. Удар об лед был таким сильным, что зрители на первых рядах вздрогнули. Илья встал, но что-то в нем сломалось.         «Соберись», — мысленно сказала она ему, как будто он мог услышать.        А дальше был кошмар наяву. Она резко выдохнула. Почувствовала, как кто-то рядом прошептал: «Вот это да…». Ей хотелось развернуться и уйти, чтобы не видеть, но она не могла.        «Бабочка» на сальхове. Падение с лутца. Каскад, превратившийся в спотыкание. Он катался не как олимпийская надежда, а как человек, который впервые видит лед. К концу программы музыка звучала уже как похоронный марш. Он закончил прокат, стоя на коленях, опустив голову. Зал в ужасе молчал.       Арина ждала этого момента годами. Она мечтала увидеть его крах. Она готовила самую ядовитую ухмылку, но эта ухмылка так и не появилась. Вместо торжества её внутренности скрутило узлом. Она видела его глаза крупным планом на экране. В них было такое беспросветное отчаяние, такая дикая, детская боль, что Арине перехватило дыхание.        «Вставай, придурок, — мысленно кричала она, сжимая кулаки до белизны. — Не смей так сдаваться! Не перед ними!»       Он ушел со льда, не глядя ни на кого. Отмахнулся от тренеров — от собственных родителей, которые смотрели на него с растерянностью. Схватил чехлы и исчез в лабиринтах арены.       Баллы появились и слишком низкие. Толпа шумела, а комментаторы уже искали слова. Король четверных ни разу не прыгнул чисто…       Арина, наплевав на то, что ей скоро выходить на разминку, накинула на себя куртку сборной и побежала.       В подтрибунных помещениях всё одинаковое: серые коридоры, запах кофе и пота, люди с аккредитациями, которые ни на кого не смотрят. Она спрашивала у волонтёров, заглядывала в разминочный зал, проверяла медпункт.

— Видели Малинина?

— Нет.

— Только что был здесь?

— Не знаю.

      Он будто растворился. Она злилась — на него, на себя, на то, что вообще ищет.        «Пусть сидит и жалеет себя», — повторяла она мысленно. Но шаг не замедляла. Нашла его в самом конце длинного коридора, где стояли старые диваны для технического персонала. Свет там был тусклый, почти больничный. Он сидел согнувшись, локти расположив на коленях. Без куртки и без привычной ухмылки. — Отличный прокат, — сказала она по привычке. — Особенно момент с падением. Очень драматично.       Илья вздрогнул, как от удара током. Медленно поднял голову. Лицо было серым, глаза красные, опухшие. — Спасибо. Старался произвести впечатление. — Она села рядом, оставив между ними расстояние. — Уходи, — прохрипел он. Голос был сломан. — Уходи, Юсупова. Я не хочу тебя видеть. Иди празднуй, ты победила. Бог сдох. Давай, добей меня. Скажи, что я ничтожество. Я знаю это. Арина медленно выдохнула. В груди щемило так сильно, что хотелось выть. — Ты идиот, Малинин, — сказала она, но в голосе не было привычного яда. Была только усталость. — Я не за этим пришла. — Конечно, просто проходила мимо. — Да перестань ты.       Илья повернулся к ней, и вдруг его лицо исказилось. Это была не просто грусть, это была финальная точка.  — Я всё, Арин. Это конец, — его голос звучал пугающе ровно. — Я больше не выйду на лед. Никогда.  — Что ты несешь? — нахмурилась она. — Я завязываю. К черту квады, к черту родителей, к черту медали. Я снимаюсь с показательных и улетаю домой. Коньки... коньки я оставлю здесь. В мусорке.       Арина почувствовала, как внутри неё поднимается волна ледяного гнева. Она резко схватила его за плечи и развернула к себе, заставляя смотреть в глаза.  — Ты совсем рехнулся?! Ты хочешь сбежать? Как побитая собака?  — Я проиграл! — заорал он, срываясь. — Я опозорился на весь мир! Зачем мне это всё?! Мне больно, ты понимаешь?! Я ненавижу этот лед! — И что?! — заорала она в ответ, встряхивая его. — Думаешь, мне не больно? Думаешь, другим не больно? Ты хочешь уйти сейчас, чтобы запомниться всем как неудачник, который сломался после первого провала?  — Мне плевать, как меня запомнят! — он попытался вырваться, но она вцепилась в него мертвой хваткой. — Отпусти!       Арина вдруг сменила тактику. Она притянула его голову к себе на колени, насильно прижимая к ткани платья. Он дернулся, но потом обмяк, и из него вырвался сдавленный стон. — Ты не уйдешь, Малинин, — жестко зашептала она, перебирая его мокрые от пота волосы. — Ты не посмеешь меня бросить.  — Тебе-то что? — всхлипнул он ей в колени. — Будешь королевой. Никто не будет мешать.  — Дурак, — голос Арины дрогнул. — Какая я королева без тебя? Кого мне ненавидеть? С кем мне соревноваться? Ты — мой единственный достойный соперник. Если ты уйдешь, этот спорт для меня умрет. Ты превратишь меня в одиночку в пустом зале. Илья затих, только плечи его вздрагивали. — Я не могу больше... у меня нет сил.  — У тебя есть я, — твердо сказала она. Это признание повисло в воздухе, тяжелое и настоящее. — Я тебя ненавижу, Илья. Ненавижу так сильно, что это держит меня на плаву. И я не позволю тебе сдаться. Ты отдохнешь, поплачешь. А потом ты вернешься на лед, чтобы я снова могла попытаться тебя уничтожить. Понял?       Он молчал. Потом его рука медленно поднялась и нашла её ладонь. Он сжал её пальцы до боли.  — Ты садистка, Юсупова, — прошептал он, но в этом шепоте впервые за вечер прозвучала жизнь.  — Я знаю, — она наклонилась и коснулась губами его макушки.  — Плачь. Выплачь всё это дерьмо. Я никому не скажу. Но если ты бросишь спорт, я лично найду тебя и сломаю ноги, чтобы у тебя была реальная причина не кататься.       Илья издал звук, похожий на нервный смешок сквозь рыдания. Он уткнулся лицом глубже в её колени, позволяя себе быть слабым. Впервые за годы бесконечной гонки он чувствовал себя не машиной для рекордов, а человеком. Которого не просто жалеют, а который кому-то нужен. — Арин...  — М?  — Спасибо.  — Заткнись, — мягко ответила она, стирая большим пальцем слезу с его щеки. — Просто лежи. У нас есть еще минут десять, пока меня не хватятся.

***

      Олимпийская деревня просыпалась. В столовой пахло кофе и тостами. Илья стоял у раздачи с овсянкой. На нем была кепка, надвинутая на самый нос, капюшон на голове и огромные наушники на шее. Он выглядел измотанным, но спокойным. Буря улеглась, он не уехал. Он остался.       Арина подошла к нему сбоку, держа в руках поднос с фруктами. Она специально задела его бедром, проходя мимо.  — Эй, Малинин, — громко, на всю столовую произнесла она. — Надеюсь, ты выспался после своего драматического дебюта? — Переживаешь? — Их голоса снова стали острыми. Колкими. Почти привычно-комфортными.       Илья медленно поднял глаза. На долю секунды в них мелькнуло что-то бесконечно теплое, благодарное, почти нежное. Воспоминание о темноте коридора и её словах, которые удержали его у края. Но уже через мгновение он ухмыльнулся своей фирменной кривой улыбкой.  — Мечтай, Юсупова, — лениво протянул он. — Я остаюсь, просто чтобы портить тебе жизнь.  — Слава богу, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Иначе мне пришлось бы скучать.        Они сели за разные столы, спиной друг к другу. Окружающие видели двух непримиримых врагов. Но Илья чувствовал её присутствие спиной, как бетонную стену, на которую можно опереться. Арина знала, что спасла не просто соперника, а часть себя. Их ненависть осталась прежней, но теперь в ней был секрет. Секрет, который они унесут с собой в могилу: они — единственная причина, по которой каждый из них всё еще здесь.