Память море, свет огня

Корабль причалил на рассвете, когда туман ещё лежал над водой плотным белым покрывалом и берег угадывался скорее по звукам чем по очертаниям, скрип досок, глухие голоса грузчиков, резкие крики чаек где-то высоко над головой. Пахло рыбой, смолой и сыростью, и этот запах был таким густым, что казалось его можно потрогать руками. Зуко стоял у трапа с мешком на плече и смотрел на берег, чужой, незнакомый, без единого ориентира. Кай появился рядом тихо, как всегда, будто просто вышел из тумана, не потревожив его. За несколько дней на корабле Зуко так и не понял как этому человеку удаётся двигаться так, словно он весит меньше воздуха вокруг него. — Уходишь?, — спросил Кай. — Да. Кай кивнул и помолчал, глядя на порт с тем спокойствием которое Зуко успел изучить за время пути. У него была странная манера существовать без спешки, как человек у которого всё уже решено заранее и осталось только дождаться когда остальные это поймут. Именно эта манера беспокоила Зуко больше всего остального. — Если твоё личное дело как-то связано с севером, — сказал Кай наконец, не поворачивая головы, — держись подальше от Ранги. Маленькая деревня, дня три пути отсюда на восток вдоль побережья, — Он усмехнулся, легко, почти дружелюбно, как человек который даёт добрый совет соседу. — Там сейчас неспокойно. Люди болеют, и эта целительница из племени воды никак не уходит. Странное место. — Спасибо за предупреждение, — сказал Зуко ровно. Кай повернул голову и посмотрел на него, секунду, не дольше, и в этом взгляде было что-то изучающее, как будто он пытался понять дошло ли. Потом пожал плечами и пошёл обратно на корабль, неторопливо, засунув руки в карманы. Туман поглотил его фигуру раньше чем он дошёл до трапа. Ранга. Три дня на восток. Зуко поправил мешок на плече и пошёл в город. Первый день прошёл без происшествий. Дорога вдоль побережья была узкой и каменистой, не торговый тракт, а тропа которую за много лет протоптали рыбаки и пастухи. Справа тянулось море, холодное и тёмное, с тяжёлыми волнами которые разбивались о скалы с глухим уверенным звуком. Слева поднимались холмы, поросшие низким кривым лесом, деревья здесь росли согнутыми, будто всю жизнь боролись с ветром и в конце концов приняли его условия. Зуко шёл и думал о Кае, о том как тот говорил о целительнице, слишком спокойно, слишком между делом, как человек который упоминает что-то давно решённое, а не новость которую только услышал. На ночлег он остановился в маленьком рыбацком посёлке, заплатил за угол, поел в тишине и лёг спать под монотонный шум моря за стеной. Второй день начался ясно, но уже к полудню что-то в воздухе изменилось, давление стало другим, запах моря сделался резче и тяжелее, и волны которые утром шли ровно начали ходить длинными беспокойными валами. Зуко огляделся и увидел тучи, они шли с запада низкие и тёмные, двигались быстро, без предупреждения, как это бывает только на северном побережье где погода не считает нужным объяснять свои намерения. Он успел добежать до заброшенного навеса у дороги, три стены, крыша, без двери, буквально за несколько секунд до того как небо обрушилось. Дождь пошёл сразу стеной, ветер завыл между досками, море внизу под скалами загрохотало так, будто решило раз и навсегда разобраться с берегом. Зуко сел на какой-то ящик, поставил мешок между ног и стал ждать, с видом человека которому это совсем не нравится, но который умеет терпеть. Именно тогда в навес влетели двое. Первый, высокий, лет пятнадцати, с разбитой губой и выражением лица абсолютно правого человека. Второй, чуть пониже, с фингалом под глазом который ещё только начинал наливаться тёмным, и со столь же непреклонным видом. Они ввалились внутрь толкая друг друга и продолжали спор прямо с порога, громко, перебивая, совершенно не замечая что в навесе уже кто-то есть. — Я сказал тебе отдать — ты не отдал! — Это моя лодка, я её чинил! — Твой отец чинил, а не ты! — Зато я точно не ты! Зуко смотрел на них. Они всё ещё не замечали его, стояли нос к носу, оба мокрые насквозь, оба совершенно поглощённые своей войной. Зуко выдохнул через нос с тем терпением которое даётся только многолетней практикой общения с людьми которые тебя не слышат. — Хватит, — сказал он. Тишина упала мгновенно. Оба повернулись одновременно и только тогда обнаружили что в навесе посторонний. Уставились на Зуко с совершенно одинаковым выражением лёгкого изумления, как будто ящик в углу вдруг заговорил. — Это не ваш сарай?, — спросил высокий, немного сдувшись. — Нет, — сказал Зуко. — И не ваш тоже. Садитесь. Они сели, скорее от неожиданности чем от послушания. Зуко посмотрел на них с тем тяжёлым усталым взглядом который за годы во дворце отточился до совершенства, взглядом человека которому некогда, которому не интересно и который тем не менее разберётся. Высокий открыл рот. — Но, — — Я сказал садитесь, — повторил Зуко, и в голосе не было злости, только абсолютная уверенность в том что его услышат. Высокий закрыл рот. Снаружи шторм выл и грохотал. Внутри было относительно сухо и очень тихо. Зуко посмотрел на разбитую губу одного, на фингал другого и подумал что это, пожалуй, самые нелепые несколько минут за всё его путешествие. — Из-за чего?, — спросил он наконец. Они переглянулись. — Из-за лодки, — сказал тот что пониже. — Лодка чья? Пауза. Оба молчали с видом людей которые знают ответ но не уверены что он им выгоден. — Его отца, — сказал наконец второй, кивнув на высокого. — Но я её чинил три дня, один, пока он— — Я помогал! — Ты принёс одну доску и ушёл! Зуко поднял руку, коротко, без лишних движений, и оба замолчали с таким видом, будто сами удивились что замолчали. — Ты чинил, — сказал он высокому. — Это честно. Ты помог мало, — сказал второму. — Это тоже честно. Договоритесь как делить время на лодке и не тратьте на это кулаки. Они смотрели на него с тем выражением подростков которым только что объяснили что-то очевидное и которые не знают злиться на это или нет. — Ты кто вообще?, — спросил высокий после паузы. — Путник. — Откуда? — Издалека. Высокий прищурился с видом человека который намерен докопаться. — У тебя акцент странный. — У тебя фингал странный, — ответил Зуко. — Помиритесь. Тот что пониже хмыкнул, тихо, почти против воли. Высокий покосился на него и что-то в его лице чуть смягчилось, совсем немного, но достаточно. Шторм за стенами начал стихать, медленно и неохотно, как будто и сам устал. Дождь из стены превратился в ровный шум. Зуко встал и поднял мешок. — Идите домой, — сказал он. — Ваши беспокоятся. Они вышли все трое. Подростки побежали вниз по тропе, толкая друг друга плечами, уже почти без злости, скорее по привычке. Зуко смотрел им вслед секунду. Потом пошёл в другую сторону. Деревня показалась к вечеру третьего дня, когда солнце уже опускалось к горизонту и море из серого стало тёмно-золотым. Ранга стояла на склоне холма, спускаясь прямо к воде, домов тридцать, не больше, сложенных из тёмного вулканического камня, с низкими крышами которые казалось намеренно прижимались к земле чтобы не дать ветру зацепиться. Между домами росли кривые деревья, такие же согнутые как те что Зуко видел по дороге, привыкшие к тому что здесь всегда дует. Причал внизу был коротким и крепким, не для торговых судов, для рыбацких лодок, часть из которых качалась у свай, остальные вытащены на берег и перевёрнуты вверх дном. Сети висели между столбами и хлопали на ветру, и этот звук был единственным громким звуком во всей деревне. Зуко шёл по улице и смотрел. Деревня жила, но как-то бережно, как человек который научился тратить силы только на необходимое. Дети играли у одного из домов, но тихо, без беготни и крика. Женщина несла воду от колодца, кивнула ему мельком и пошла дальше. У нескольких домов были закрыты ставни и не было дыма из труб, посреди вечера, когда во всех остальных домах уже готовили ужин. У колодца в центре деревни мужчина средних лет чинил сеть. Поднял голову когда Зуко подошёл, оглядел спокойно, без враждебности, с той основательностью людей которые привыкли доверять собственному суждению о чужаках. — Переночевать можно найти? Мужчина помолчал секунду, словно взвешивая. — У Хана, — сказал он наконец и кивнул в сторону дома у причала. — Скажи что Рю прислал. Хан оказался коренастым пожилым мужчиной с короткой седой бородой и руками которые явно знали что такое тяжёлая работа. Он был немногословным, но не недружелюбным, взял плату без лишних вопросов, показал небольшую комнату с видом на причал, поставил на стол миску с рисом и солёной рыбой и сел напротив с чашкой чая, как человек у которого вечер свободен и торопиться некуда. — Издалека идёшь?, — спросил он. — Достаточно, — ответил Зуко. Хан кивнул, не настаивая. Помолчал, глядя в чашку. Потом, как будто между прочим, сказал, что место у них сейчас неспокойное, что болезнь третий месяц ходит по домам и только одни встают, другие ложатся, и никто не понимает откуда. Говорил без жалобы, просто, как говорят о погоде которую не выбирают. Упомянул что есть целительница из племени воды, хорошая женщина, работает не покладая рук, половину деревни на ноги поставила, только болезнь её не слушается, возвращается снова и снова, и она сама места себе не находит из-за этого. Зуко ел и слушал, и не говорил ничего. После ужина он вышел на улицу. Деревня уже затихала, гасли огни в окнах, голоса становились реже. Ветер с моря был холодным и солёным, нёс запах водорослей и мокрого после дневного шторма камня. Зуко постоял у дома, потом медленно пошёл к берегу. Причал был пустым в этот час. Лодки тихо скрипели у свай, море дышало темнотой и всё ещё двигалось неспокойно, тяжёлыми длинными волнами которые поднимались и опадали как дыхание чего-то очень большого и очень усталого. И тогда он увидел её. Далеко, у самого края берега, там где заканчивался причал и начинались тёмные скалы. Одинокий силуэт на фоне последнего света на горизонте, почти растворившегося в море. Она стояла неподвижно, лицом к воде, и ветер трепал её волосы. Зуко не видел её лица. Не слышал ничего кроме моря и ветра и далёкого скрипа снастей. Он не двинулся с места. Что-то внутри стало очень тихим, не тревога, не узнавание, просто особая тишина которая бывает перед тем как что-то важное начнётся и которую невозможно ни ускорить ни остановить. Он стоял на причале и смотрел на неё издалека, и море между ними дышало ровно и тяжело, и деревня за его спиной погружалась в сон. Она не уходила. И он не уходил тоже.