Аюна

Мне исполнилось пять. Дату мы с Аюной отметили не детским праздником, а как обычно — тренировками. Наш график уже тогда был плотным: помимо ежедневных занятий в конно-спортивной школе были ещё гимнастика, бассейн и айкидо. Тело постепенно переставало быть врагом, становясь инструментом. А потом мамин живот стал округляться. Для меня, в чьей прошлой мужской жизни уже были семья и дети, это было знакомо. Тревожно и приятно знакомо. Я наблюдал, как меняется мама, и во мне просыпались старые инстинкты — оберегать, предвосхищать её нужды. Странное чувство — быть ребёнком и при этом где-то в глубине опытным семьянином. Аюна же смотрела на всё с нарастающим внутренним смятением. Её прошлая жизнь одинокого спасателя не подготовила к этому. Беременность была для неё не естественным процессом, а сбивающим с толку биологическим явлением. — Он там… пинается? — спросила она как-то, глядя на мамин живот скорее, как на объект исследования. — Конечно, — улыбнулась мама, прижимая её руку к себе. — Почувствуй. Аюна не дёрнула руку, но её пальцы остались неподвижными, лицо — сосредоточенным, будто она пыталась по колебаниям на коже диагностировать неполадки. — Интересно, — констатировала она сухо и отошла, явно погружённая в мысли об уязвимости человеческой физиологии. Когда у мамы начались схватки и нас с Аюной и Леной оставили дома, я был сосредоточен. Волновался, конечно. Успокаивал ревущую Лену, проверял, всё ли готово. Аюна же ходила по квартире ровными, размеренными шагами, проверяя замки и убирая с пола всё, обо что можно споткнуться. Её спасательский инстинкт искал выход в привычных действиях по обеспечению безопасности. — С ней всё будет хорошо, — сказал я, глядя на её бессмысленную, но методичную деятельность. — Статистика родовспоможения в нашей больнице удовлетворительная, — ответила она, не оборачиваясь. Её спокойствие было натянутым, как струна. Она не боялась — она была дезориентирована, потому что не могла «контролировать» процесс за стенами квартиры. Новость о рождении брата — Александра, Сашеньки — мы получили по телефону. Настал день выписки. У входа в роддом собралась наша небольшая делегация: я, Аюна, Андрей Николаевич с огромным букетом для мамы и скромным — для медперсонала, и вертлявая Лена. Воздух звенел от предвкушения и весенней прохлады. Двери открылись, и появилась мама Эва. Она шла медленно, осторожно, но улыбка на её лице была такой сияющей, что, казалось, освещала всё вокруг. За ней следовала медсестра с крошечным свёртком в белоснежном одеяле с голубыми лентами. Андрей Николаевич замер. Весь его вид — от тщательно выглаженной рубашки до дрожащих рук — кричал о внутренней буре. Радость, гордость, страх. Он шагнул вперёд, сунул букет маме, что-то скомкано пробормотав, и застыл перед медсестрой. — Поздравляем с сыном! — улыбнулась та. — Держите, папа. Андрей принял сына так, словно ему вручали хрустальную, невероятно древнюю реликвию. Его лицо исказила гримаса безграничной нежности и полной беспомощности. — Посмотри, Андрюша, какой он у нас, — тихо сказала Эва, поправляя одеяльце. Её взгляд упал на меня. — Аня, подойди. Хочешь поприветствовать братика? Андрей Николаевич резко, почти ревниво поднял на неё глаза. — Эва, она же… она маленькая! Стоять рядом, когда я держу… она может толкнуть! — Не толкнёт, — мягко, но непреклонно сказала мама. — Она умеет быть осторожной. Дай ей просто посмотреть ближе. Это было испытание. Андрей заколебался. Он сжал губы, его взгляд метнулся от моих спокойных глаз к лицу Эвы, потом к крошечному личику сына. — Ладно… Только осторожно, — глухо процедил он, чуть присев. Его руки оставались в жёсткой, защитной скобке вокруг малыша. Я не стал тянуть руки, чтобы взять. Я просто подошёл вплотную, заглянул под капюшон одеяла. — Привет, Сашенька, — тихо сказал я. — Я твоя сестра Аня. Ребёнок, почувствовав, видимо, знакомый голос матери рядом, лишь немного закряхтел во сне. Андрей выпрямился, всё ещё не выпуская сына из своего «кокона». На его лице было смешанное выражение: изумление, недоверие и какое-то щемящее понимание, что в этой сцене он, отец, в чём-то проигрывает пятилетней девочке в умении «не паниковать». Эва мягко улыбнулась. — Видишь? Всё в порядке. Она будет отличной старшей сестрой. Аюна стояла чуть поодаль, в своей фирменной стойке собранности. Она не рвалась вперёд. Её изучающий взгляд скользил по ребёнку, по рукам Андрея, по окружающей обстановке — оценивая общую безопасность сцены. Дома начался хаос. Я действовал на автопилоте воспоминаний: пеленал, определял причину плача, помогал маме. Моё спокойствие раздражало Андрея, который, уже имея дочь, вёл себя как будто у него это первый ребёнок. — Большой и взрослый, — с усталой нежностью говорила ему Эва, поправляя его неумелые движения. — Посмотри на Анютку и учись. У неё золотые руки. Аюна первые дни не приближалась к ребёнку ближе, чем на метр. Она стала нашим часовым. Она патрулировала квартиру, убирала всё лишнее, следила за сквозняками и с немым укором смотрела на любого, кто, по её мнению, подходил к Саше недостаточно осторожно. Её спасательский инстинкт, не находя выхода, превратился в гиперконтроль над окружением. Именно мне пришлось выводить её из этого состояния. — Аюна, дыши, — говорил я ей, пока сам укачивал брата. — Смотри, он жив, здоров и просто требует внимания. Это не ЧП. Это нормально. — Но он такой… ненадёжный, — наконец выдавила она, и в её обычно твёрдом голосе прозвучала неуверенность. — Одна ошибка, один недосмотр… — И мы не допустим ошибок, — твёрдо сказал я. — Вместе. Ты следишь за обстановкой. Я — тут, рядом. Команда. Эта мысль, кажется, её успокоила. Она кивнула, и плечи её немного расслабились. Она нашла свою роль. Как-то поздно вечером, когда Саша наконец уснул, а мы сидели на кухне, Аюна сказала тихо, глядя на свои руки: — У тебя… это в крови. Опыт. А у меня… в прошлом была только работа. Чёткие инструкции: спасти, эвакуировать. А здесь… инструкций нет. Только жизнь. И её нужно не спасать от катастрофы, а… просто беречь. Каждый день. Я взял её руку. Она была холодной. — Теперь есть, — сказал я просто. — Теперь есть мы. И он. И скоро будет твой братик. И мы будем беречь их вместе. Как умеем. Она кивнула, и в её глазах, наконец-то, появилось нечто, кроме тревоги. Принятие. Она посмотрела на дверь в комнату, где спал Саша, и её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Это было начало.