Аюна

"Повествование от имени Ани" Пришла и прошла весна. Прошёл год с того трагического месяца. Боль воспоминаний притупилась. Но не ушла совсем. Осознание хрупкости человеческого бытия навсегда осталось с нами. И нам захотелось большего. От жизни. От наших взаимоотношений. Получить, скажем так, более полную, насыщенную гамму чувств, пока есть возможность. А повзрослевшее, вымученное и спасённое тело — оно тоже требовало своего. Требовало исцеляющей остроты ощущений. Сексом, если это можно так назвать, мы с Аюной занимались, в общем-то, лет с тринадцати. Ласки, поцелуи, бесконечные объятия, исследование друг друга. Аюна любила помять моё не худенькое тело, а ещё положить ладонь мне на живот или на ногу и потрясти из стороны в сторону и наблюдать, как расходятся волны на моём теле. Я же, смеясь, наносил асимметричный ответ — у неё тоже были интересные части тела, чтобы помять или потрясти. Мы ласкали груди, целовали шеи, плечи, животы. Но была незримая черта — ниже пояса. Туда наши руки, воспитанные мужским прошлым и женской стыдливостью настоящего, не опускались. Это казалось… неправильным. Противоестественным даже в рамках нашей и так противоестественной связи. Это было табу, установленное нами же самими. Теперь это табу начало трещать по швам. Оно мешало. Ограничивало ту полноту близости, которую мы жаждали после пережитого кошмара. Но и отказываться от него мы были не готовы. Раньше, когда мы с Аюной были вместе, мне часто хотелось нечто большего, чем просто обнимашки. Иногда мне хотелось, чтобы она отшлёпала меня своей ладошкой. Когда я думал об этом, сладкая истома охватывала меня. Но я так и не смог сказать ей об этом напрямую. Моя Аюна не принимала никакого насилия по отношению ко мне. Иногда я шептал: «Сильнее, сильнее», — но она оставалась аккуратной и нежной. И я понимал, что моя просьба будет неуместной. Сейчас же, после того, что я испытал в плену, я изменился, мои глупые мысли ушли, мне стало страшно думать об этом. Всё же бытие определяет сознание. Иногда, когда мы были вместе, меня посещали мысли: вот бы мы были настоящей семьёй, мужчиной и женщиной. Но тут моё воображение давало сбой — я не мог представить кого-то из нас в роли женщины, когда другой — мужчина. И обрывал фантазии. Как есть, так пусть и будет. * * * Мы задумались о нашей совместной жизни. И сделали первый шаг к новой самостоятельности — купили квартиру. Небольшую, но свою. — У нас семья, — заявили мы родителям. Те, после недолгого, но напряжённого молчания, согласились. * * * Затем настал черёд другого, более пугающего шага. Мы отправились в специализированный магазин. Стояли у витрины, утыкаясь носами в стекло, за которым лежали странные, изогнутые, пугающе откровенные предметы из силикона и кожи. Я пыхтел и краснел, как паровоз. Аюна стояла рядом с каменным лицом — её знаменитая выдержка включилась даже здесь. Но я знал: внутри у неё всё переворачивается. Мы никогда не переступали эту черту так открыто. Ко мне подошла консультант — женщина лет сорока пяти с невозмутимым, профессионально-доброжелательным лицом. — Девочки, могу я вам чем-то помочь? Ищем что-то… для начала? Её мягкий, не осуждающий тон спас нас от позорного бегства. — Мы… — Я запнулся. — Первый раз. Не знаем, что подойдёт. Аюна молча кивнула. Консультант показала несколько вариантов. Одни были слишком агрессивными и вызывали отторжение, другие — слишком сложными и замысловатыми, от них веяло игрой, в которой мы не знали правил. — Может быть, рассмотрите что-то простое? — мягко предложила она. — Например, вибратор. Он не для проникновения, он для стимуляции. Очень многие пары начинают с него. Аюна лишь кивнула — её лицо по-прежнему непроницаемое. Я услышал главное: «не для проникновения». Облегчение было таким сильным, что я почти выдохнул вслух. Это был ключ. Это обходило наше главное табу, но при этом давало доступ к новым ощущениям. Я попросил объяснить подробнее. Консультант тихо и тактично рассказала о принципе работы. Решение было принято. Мы купили две коробочки, завёрнутые в непрозрачные пакеты, и выскочили из магазина, как ошпаренные. В лифте я посмотрел на Аюну. Она перевела дыхание и тихо сказала: — Я думал, умру там. — Я тоже. Мы рассмеялись — нервно, облегчённо. * * * В своей квартире мы чувствовали себя иначе. Не так свободно, как надеялись — старые привычки и внутренние барьеры никуда не делись. Но стало спокойнее. Здесь не было риска, что кто-то войдёт, не было необходимости приглушать звуки или быстро накидывать халаты. Здесь была только наша территория. Наши правила. Жизнь, впрочем, мало отличалась от прежней. Мы всё так же пропадали на тренировках, часто ночевали у родителей, особенно у Канов, где была наша комната и наш брат Минсок. Но квартира стала тем тихим причалом, куда мы могли приплыть вдвоём, выключить телефоны и просто быть вместе, во всём. Без необходимости делить время и внимание с кем-либо ещё. И мы посвящали это время исследованию. Не только тела — души. Мы заново учились доверять. Мы пробовали вибраторы, крепя их друг на друге — сначала смущённо, потом со смехом над своей неловкостью. Мы не давали воли пальцам в запретной зоне, а отдавались на волю тихого жужжания электрических устройств. Это не было дикой страстью. Это было медленным, осторожным строительством нового моста между нами, где «противно» и «неправильно» постепенно заменялись на «интересно» и «приятно». Мы открывали, что девушка с девушкой — это не только «противоестественно». Это сложно. Это требует договорённостей, чуткости, ухищрений, о которых в гетеросексуальных парах даже не задумываются. Но в этой сложности была своя, особая глубина и нежность. Время, которое мы крали у мира в этих стенах, стало самым ценным нашим ресурсом. Его вечно не хватало — на семью, на спорт, на учёбу. Но для нас двоих мы находили его всегда. Потому что знали: всё временно. И эта хрупкая, выстраданная близость — самое настоящее, что у нас есть в этом летящем в никуда мире. И мы были намерены прочувствовать её сполна.