Аюна

Наши отношения с Аюной не были тайной для близких. Мы не кричали о них с крыш, но и не прятались, как преступники. Старались, чтобы круг посвящённых был минимальным. Но «шила в мешке не утаишь». В нашей семье, прошедшей через ад и обратно, это стало ещё одной странной, но принятой частью общей картины. Для Канов я был второй дочерью, для мамы Эвы и Андрея — сложной, но родной дочерью, чья жизнь сложилась вопреки всем канонам. Они видели нашу преданность друг другу, видели, как мы вытаскивали друг друга из самых мрачных ям, и, в конце концов, просто махнули рукой: «Живите как хотите, лишь бы были счастливы и здоровы». Но мир за пределами нашей маленькой крепости был другим. И когда в разговорах, обычно среди близких знакомых по спортивной среде, всплывала тема ЛГБТ, мы всегда занимали чёткую, жёсткую и одинокую позицию. Мы дистанцировались. — Мы не из этого сообщества, — говорил я или Аюна, если чувствовали, что разговор клонится к обобщениям. И если нас начинали давить или, наоборот, пытались записать в союзники, мы объясняли. Спокойно, без агрессии, но с той железной, выстраданной логикой, что была для нас кольчугой и щитом. — У нашего существования есть замысел, — начинал я, и Аюна молча кивала, подтверждая каждое слово. — Бог сотворил мужчину и женщину с ясной целью. Любое отклонение от неё — это искажение замысла. Личная драма. Мы не можем назвать это здоровьем. Это рана. Наша собственная жизнь — тому доказательство. Мы видели шок в глазах собеседников. Они ожидали либо гордого «да, мы такие, и мы гордимся», либо агрессивного отрицания. Они не ожидали такой трагической, почти богословской интроспекции. — Поэтому мы не имеем отношения к движению, которое эту рану выставляет как новую норму, — продолжали мы. — Они превращают личную трагедию в знамя. В пропаганду. Это… духовный вандализм. Мы не хотим в этом участвовать. Мы хотим просто жить с нашей проблемой, никому не мешая и никого не соблазняя на этот путь. — Но… если это трагедия, значит, её надо исправлять! Лечить! — обычно следовал возмущённый или испуганный возглас. — Исправить можно только одно — душу, — парировали мы. — А нашу… не исправить. Мы пробовали разобраться. С точки зрения биологии — да, есть случаи гомосексуального поведения в природе. Но они либо ситуативны, либо служат иным целям выживания группы, а не являются заменой основной репродуктивной функции. Наша же ситуация… — тут я позволял себе горькую усмешку, — …куда сложнее. Мы считаем, что это следствие вмешательства. Не Божьего. Какого-то иного. Поэтому для нас это не выбор и не «ориентация». Это условие задачи, в которой мы оказались. И мы решаем её как можем — сохраняя верность друг другу и не поощряя других идти этим путём. — Так что же, их всех надо осуждать? Гнобить? — спрашивали нас уже с вызовом, часто мужчины, привыкшие решать споры силой. — А зачем? — спокойно и с лёгким удивлением в голосе отвечала Аюна, и её прямой, холодный взгляд заставлял многих отводить глаза. — Чтобы умножать страдания? Чтобы люди лгали, создавали несчастные семьи? Мы не судьи. Мы — лишь констатация факта. Наш принцип прост: не лезьте к нам с осуждением — и мы не полезем к вам. А если лезете… — тут в её голосе, обычно ровном, появлялись стальные нотки, а я молча выпрямлял плечи, и оба наших тела, выкованные годами айкидо и верховой езды, говорили красноречивее любых слов, — …то имейте в виду, что мы свою позицию отстоим. Любыми способами. Нас уже пытались «переубедить». Физически. Итог известен — мы здесь, а они нет. Наша слава девушек, которых невозможно сломать ни уговорами, ни угрозами, работала безотказно. После такого тихого, но абсолютно недвусмысленного заявления спор обычно заканчивался. Мы не угрожали. Мы просто констатировали факт нашей готовности к ответу. И этого было достаточно. Но внутри, в самой глубине, этот вопрос был для нас мучительным и болезненным. В душе-то мы, эти два «я», застрявшие в девичьих телах, были абсолютно, категорически против гомосексуализма. Для нашего мужского сознания из прошлого, воспитанного в традициях и подкреплённого религиозным чувством, это было противоестественно, неправильно, греховно. Мы были продуктами своих эпох, и эта установка сидела в нас на уровне души. И вот чудовищная ирония судьбы: некая сущность, сила, эгрегор — называйте как хотите — поставила нас в такую позицию. Мы обладали мужским самовосприятием, мужской душой. Но облачила нас в женские тела. Посмотреть на мужчин с вожделением? Для наших душ это было бы чистейшей воды извращением, тем самым грехом, который мы осуждали. А его-то мы как раз и не могли принять на глубинном уровне. Отсюда — физическое отвращение. А вот смотреть на женщин… но и тут подвох. Мы видели друг в друге не «женщин» как объект желания мужчины. Мы видели родственную душу, того самого единственного человека, который понимает всё без слов. А физическое влечение… оно было странным гибридом эмоциональной близости, привычки и гормональных бурь молодых тел, которые требовали выхода и находили его только друг в друге. Это не было «правильно». Это было единственно возможно в рамках данного нам абсурда. Мы жили в этом парадоксе. Абсолютно отвергая гомосексуализм как явление с религиозной и личной точек зрения, мы сами были вынуждены существовать в его рамках. Наше решение было простым и аскетичным: жить тихо. Не мешать никому своей «неправильностью». Не участвовать в парадах, не размахивать флагами, не проповедовать, никак не выпячивать свою особенность. Просто любить друг друга в своём маленьком, отгороженном от чужих глаз мирке, стараясь никому не причинять неудобств. А тех, кто лез с осуждением или, наоборот, с призывами «гордиться», мы мягко, но твёрдо ставили на место. Объясняли нашу позицию. Сложную, полную внутренних противоречий и боли, но единственно возможную для нас. И так мы шли по жизни — две странные девушки с твёрдыми принципами, которые, казалось бы, должны были разорвать их изнутри, но вместо этого стали ещё одним, невидимым цементом, скреплявшим наш союз. Мы были исключением, подтверждавшим наше же правило. Живым воплощением личной трагедии, которая не желала становиться всеобщим трендом. И в этом было наше одиночество, наша тяжесть и наше странное, горькое достоинство.