Аюна

Казалось бы, всё идеально. Мы добились желанной беременности. Наши братья и их невесты подарили нам чудо. Теперь я смогу считать ребёнка Аюны своим — как отец, — а она — моего. Мысль об этом наполняла теплом, но тут же накатывала тревога: как объяснить всё это нашим девочкам? Как мы сами во всём этом разберёмся? Мы решили пока быть просто мамами. Вместе. Всё остальное — потом. Но радость от результата быстро сменилась суровой реальностью. Чуть больше месяца — и начался ранний токсикоз. Тошнота не отпускала с утра до вечера, превращая жизнь в борьбу за каждый глоток воды и кусок еды. Аюна, как всегда, разделила мои мучения. Мы лежали рядом на полу в ванной, прислонившись к холодному кафелю, и молча передавали друг другу влажное полотенце. В эти моменты я вспоминал прошлую жизнь: жену, её беременность, которую я наблюдал со стороны, участливо, но дистанцированно. Как же я был слеп. Теперь я знал: "сочувствие и проживание — это разные вселенные." Ни один мужчина не поймёт этого до конца. — Бедные женщины, — хрипел я, сплёвывая противную слюну в раковину. — Как они это терпят, да ещё и не по одному разу? — А мы, выходит, теперь самые что ни на есть бедные женщины, — глухо отвечала Аюна, прижимая ко лбу бутылку с минералкой. Мы мучились до третьего-четвёртого месяца. Когда токсикоз наконец отступил, облегчение было таким же физическим, как глоток воздуха после долгого нырка. — Теперь будем ждать поздний гестоз, — безрадостно констатировал я, зная медицинскую статистику. — А что это? — спросила Аюна, и в её обычно спокойных глазах мелькнул животный страх. Страх за себя, за меня, за крошечные жизни внутри нас. Я объяснил: отёки, белок в моче, повышенное артериальное давление. Риск. Она лишь поёжилась, и её молчание было красноречивее любых слов. Мы обнялись, сидя на краю кровати, два воина, приготовившихся к новой, невидимой осаде. Страх стал нашим постоянным спутником. Каждый утренний осмотр в зеркале («Нет ли отёков?»), каждая поездка к гинекологу с трепетным ожиданием результатов анализов. Примерно на шестнадцатой неделе стройная фигурка Аюны начала меняться. Наши привычные спортивные штаны и футболки стали тесны. Мы пошли покупать одежду для беременных. Мы приобрели длинные, свободные платья, которые казались нам чужеродными, маскарадными костюмами. В магазине мы чувствовали себя нелепо, как подростки на первом свидании. — Наконец-то оделись как настоящие девушки! — смеялись позже братья. — Мы и есть девушки! — огрызались мы в ответ, но внутри что-то сжималось. "Кем мы были теперь?" Спортсменами? Уже нет — нагрузки пришлось свести к минимуму. Тренерами? Да, но на полставки, с постоянным чувством вины перед учениками. А ещё… инкубаторами. Сосудами для новой жизни. Это определение коробило, но от него было не убежать. К нашей радости и огромному облегчению, поздний гестоз нас миновал. Акушерка, видя наши напряжённые лица, лишь смеялась: «Девчонки, да у вас идеальные анализы! Расслабьтесь!» Расслабиться мы не могли. Расслабление казалось предательством по отношению к хрупкому счастью внутри. А потом мы почувствовали шевеления. Первая моя мысль была не «ой!», а «что это?!». Ощущение было странным, пугающим, почти паразитарным. Внутри тебя жил кто-то другой, самостоятельный, и давал о себе знать. Аюна отреагировал схоже: она замерла, положив руку на живот, с выражением не радости, а глубочайшего изумления и легкого отторжения на лице. — Это… неловко, — призналась она как-то вечером. — Ужасно неловко, — согласился я. — А ведь женщины ждут этого…, этого взаимодействия со своим будущим ребёнком. И радуются этому. — Наверное, любят сразу, а не как мы — по обязанности и надежде, — философски заметила Аюна. Любовь. Вот чего не хватало в этой картине. Мы "хотели" детей. Мы "берегли" беременность. Но той всепоглощающей, иррациональной нежности, о которой пишут в книжках, мы не чувствовали. Была ответственность. Страх. Надежда. И странное, отстранённое любопытство к этим двум тайнам, растущим у нас под сердцем. На УЗИ сказали: «Девочки». Мы переглянулись и хрипло рассмеялись. — Наш девчачий полк пополняется, — сказала Аюна. — Будем их растить сильными. Чтобы ни один дурак не посмел, — добавил я. И в этой мысли была не злоба, а твёрдая, мужская решимость защитить своё потомство. Чувство, наконец-то знакомое и понятное. Ближе к родам наступила новая пытка — одышка. Казалось, лёгкие сжаты в тисках. — Это нормально, — бубнил я, задыхаясь, как рыба на берегу. — Головка опустится — станет легче. И действительно, к тридцать седьмой неделе дышать стало свободнее. Это маленькое облегчение было последней передышкой перед бурей. Как позднородящих, нас положили в роддом заранее. Стерильные стены, чужие запахи, круглосуточное наблюдение — всё это напоминало не больницу, а тюрьму строгого режима, куда мы добровольно сдали себя, заложив свободу в обмен на безопасность. И вот он наступил — день Икс. Схватки. Сначала — сомнительные толчки, потом — железная поступь неумолимой боли. Всё, чему нас учили: дыхание, позы, массаж — рассыпалось в прах перед лицом древнего, животного процесса. Родовой зал стал полем боя, где мы проигрывали сражение за собственное тело, чтобы выиграть войну за новую жизнь. Боль была… инопланетной. Она не просто ломала тело — она стирала личность. В какой-то момент я перестал быть Аней. Я был сосудом, каналом, биологической машиной, чья единственная функция — вытолкнуть наружу эту новую жизнь любой ценой. Аюна, видимо, чувствовала то же самое. В перерывах между схватками мы не разговаривали. Мы просто смотрели друг на друга мокрыми от пота и слёз лицами, и в этом взгляде было всё: «Держись. Я здесь. Мы вместе. Мы прорвёмся». А потом… тишина. Резкий, чистый крик. Ещё один. Два новых голоса ворвались в мир. Нас затопила волна такого физического облегчения, что на секунду показалось — мы умираем. Потом поднесли к лицу два крошечных, сморщенных, невероятно прекрасных комочка. Машу и Настю. И тут случилось чудо. Та самая любовь, которую мы тщетно ждали все девять месяцев, нахлынула внезапно и тотально. Не как долг или надежда. Как молния. В этом крошечном личике, в этих цепких пальчиках, сжимающих мой палец, была "вся вселенная". Я взглянул на Аюну. Она держала на руках Настю, и её лицо, искажённое усталостью и болью, было прекрасно абсолютной, безоговорочной нежностью. Мы поняли друг друга без слов. «Теперь мы — не просто мы. Мы — они. И ради них — всё.» Встречать нас, казалось, было некому — формально мы были матерями-одиночками. Но когда мы вышли из роддома, залитые мартовским солнцем, перед нами предстала целая делегация. Наши братья — "фактические отцы" — стояли чуть поодаль, с непривычно серьёзными лицами. Меня на секунду кольнула ревность («моё — не отдам»), но тут я увидел за ними Арину и Зарину, которые смотрели на нас не с ревностью, а с гордостью и участием. Рядом — сияющая Лена с Марком. И наши родители: Кан Минхо с Алимой, мама Эва с Андреем. Их глаза тоже были полны слёз. В этот момент я понял: это не «моё» и «твоё». Это "наше". Всех нас. Кан Минхо, практичный как всегда, быстро решил жилищный вопрос, купив две смежные квартиры. Формально — две отдельные квартиры, две матери — одиночки. По факту — одна большая, странная, нерушимая семья под одной крышей. Наша жизнь изменилась навсегда. Работа, деньги, графики — всё это навалилось с новой силой. Заработка двух тренеров-полуставок едва хватало. Приходилось считать каждую копейку. Вечная материальная проблема, знакомая мне по прошлой жизни, настигла и здесь. Это было не романтично. Это было трудно. Мы взрослые, самостоятельные люди и хотели всё сами. Но Кан Минхо смотрел на наши попытки «всё сами» с тихим, отеческим пониманием и, как мы позже узнали, уже готовил новый сюрприз. Не помощь — "инвестицию". В наше будущее. В будущее своих внучек. Но это была уже совсем другая история. А пока мы просто жили. С двумя спящими в одной комнате младенцами на руках, с горой пелёнок, с недосыпом, с тревогой за каждый чих и с этим новым, тихим, абсолютным счастьем, которое теперь звалось «мама».