Алтарь забытых мечтаний

Раннее утро заливало дворцовые коридоры мягким золотистым светом. Маргарет, закончив утренние перевязки короля, тихо вышла из его покоев. В руках она держала сумку с инструментами, в душе — привычную сосредоточенность. Последние дни всё шло как обычно: Балдуин, хоть и оставался бледным, выглядел заметно лучше; рана постепенно затягивалась, лихорадка отступила. Маргарет шла по длинному коридору, мимо высоких окон, за которыми распускались первые цветы весеннего сада. Она уже собиралась свернуть к лестнице, как вдруг уловила приглушённые голоса — из боковой галереи, где редко кто‑то появлялся в это время. Она остановилась, не прячась, но и не привлекая внимания. Говорили двое — один голос она узнала сразу: Ги Лузиньян, муж сестры Балдуина. Второй — его приближённый, человек с холодной улыбкой и цепким взглядом. — …слишком долго тянется, — говорил Ги, понизив голос до шёпота, но в нём звенела ярость. — Король крепнет. А эта лекарица… она не просто лечит. Она вытаскивает его с того света. — Может, стоит… ускорить процесс? — осторожно спросил подданный. Ги резко обернулся, глаза его сверкнули: — Ускорить? Ты думаешь, я не пробовал? Я ждал. Ждал, пока болезнь возьмёт своё. Но теперь… теперь она мешает. Маргарет уже почти свернула за угол, чтобы вернуться в покои Балдуина и рассказать ему обо всём, когда услышала за спиной резкий окрик: — Стоять! Она обернулась. В конце коридора, в полосе солнечного света, стоял Ги. Его лицо было искажено гневом, глаза сверкали. — Ты подслушивала, — произнёс он, приближаясь широкими шагами. — Я видел, как ты пряталась. Маргарет не отступила. Подняла голову, взглянула прямо в его лицо: — Подслушивала? Нет. Я шла по дворцу — это моё право. А вот вы… — её голос зазвучал холодно и отчётливо, — вы говорили о короле в неподобающем тоне. О правителе, который вам доверял. О брате вашей жены. Где ваше достоинство, Ги де Лузиньян? Он замер на мгновение, затем рассмеялся — коротко, зло: — Достоинство? Ты говоришь о достоинстве, чужестранка? Ты, которая втерлась в доверие к королю, будто змея в сад? — Я лечу. А вы — плетёте интриги. И если король выздоравливает, это не моя вина, а ваша удача. Но вы не цените ни того, ни другого. Его лицо побагровело. Он шагнул ближе, схватил её за руку: — Ты слишком много себе позволяешь. И слишком много знаешь. — Знаю достаточно, чтобы понимать: вы хотите смерти Балдуина. Но не понимаете, что без него королевство рухнет. А вы… — она усмехнулась, — вы не тот, кто сможет его заменить. Ги резко дёрнул её за руку, потащил в сторону тёмной кладовки. Маргарет попыталась вырваться, но он был сильнее. Дверь захлопнулась, погрузив их в полумрак. — Никто не услышит, — прошипел он, сжимая её запястья. — И никто не найдёт. Он начал сдавливать её горло. Маргарет захрипела, пальцы судорожно вцепились в его руки. В голове застучало, перед глазами поплыли тёмные пятна. Но в последний момент она рванулась вниз, высвободив одну руку. Из внутреннего кармана платья скользнул маленький лекарский нож — тонкий, острый, предназначенный для точных разрезов. Резкое движение — и лезвие чиркнуло по предплечью Ги. Он вскрикнул, отшатнулся, хватаясь за рану. Кровь проступила сквозь ткань рукава. Маргарет отпрыгнула к двери, тяжело дыша. Её волосы растрепались, на шее алели следы пальцев. Но взгляд был твёрд. — Ещё одно такое движение — и следующий разрез будет глубже, — произнесла она спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — И поверьте: я знаю, куда бить. Ги прижал ладонь к ране, глаза его горели ненавистью: — Ты пожалеешь об этом. Маргарет рванулась из кладовки, сжимая в руке окровавленный нож. Сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. В ушах шумела кровь, но она заставляла себя дышать ровно, двигаться быстро и бесшумно. Коридоры дворца плыли перед глазами — мраморные колонны, гобелены, блики солнца на полированных плитах. Она не смотрела по сторонам, только вперёд, к покоям Балдуина. Нужно успеть. Нужно сказать. Дверь в королевские апартаменты была приоткрыта. Маргарет ворвалась внутрь, едва не споткнувшись о порог. Балдуин сидел у стола, изучал карты и донесения. При её появлении он резко поднял голову. — Маргарет?! Что случилось? Она остановилась, тяжело дыша. Нож в её руке блестел от крови; на платье — тёмные капли. — Он… — она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Ги Лузиньян. Он хотел меня убить. Балдуин вскочил, лицо его стало каменным: — Где он? Что произошло? — Я подслушала его разговор. Он говорил о том, что хочет вашей смерти. Что я мешаю… что без меня вы ослабеете. Он затащил меня в кладовку, пытался задушить. — Ты ранена? –король медленно выдохнув, сжал кулаки. — Нет. — Она покачала головой. — Но я ранила его. Вот этим. — Она подняла нож. — Не смертельно. Только чтобы вырваться. Балдуин подошёл, осторожно взял её за руку, осмотрел пальцы, шею — искал следы насилия. Его взгляд скользнул по её лицу, по растрёпанным волосам, по пятнам крови на платье. — Ты уверена, что это был именно он? Не мог быть… — Уверена, — перебила она твёрдо. — Он назвал меня «чужестранкой», сказал, что я «втерлась в доверие, как змея». И он знает, что я всё слышала. Тишина повисла между ними — тяжёлая, как меч над головой. Наконец Балдуин отпустил её руку, отошёл к окну. Солнце било в стёкла, рисуя на полу золотые квадраты. — Значит, это не просто интриги. Это заговор. — И он не один, — добавила Маргарет. — У него есть союзники. Тот, с кем он говорил… я не знаю его имени, но он готов действовать. Король повернулся к ней, взгляд его был холоден и ясен: — Ты поступила правильно. Но теперь… теперь ты в опасности. — Как и вы. — Она сжала нож крепче. — И если он готов убить меня, то что помешает ему попытаться сделать тоже самое с вами? Балдуин помолчал, затем произнёс: — Никто не войдёт в эти покои без моего приказа. Ты останешься здесь. Под охраной. — Ваше Величество, я не нуждаюсь в… — Это не просьба. — Его голос прозвучал жёстко. — Ты спасла себе жизнь сегодня. Но завтра он может найти другой способ. Я не позволю. Маргарет хотела возразить, но увидела в его глазах не просто приказ — тревогу. Не за себя. За неё. Она медленно кивнула: — Хорошо. Но тогда позвольте мне быть полезной. Я могу наблюдать. Слушать. Искать следы. Я знаю, как читать людей — их дыхание, их взгляд, их раны. Балдуин улыбнулся — едва заметно, но тепло: — Именно поэтому ты здесь. И именно поэтому ты выжила. Он подошёл к столу, взял свиток, перо, начал писать. — Сейчас я прикажу усилить охрану. А ты… — он поднял взгляд, — отмой руки. И переоденься. Кровь привлекает внимание. А нам нужно, чтобы никто знал, что произошло. Пока не пришло время. Маргарет кивнула, убрала нож в потайной карман. Но в её глазах уже горел холодный огонь. «Теперь игра изменилась. И я не собираюсь проигрывать.» Балдуин сидел с пером за пергаментами, а Маргарет помогала чертить ему новые стены крепости по плану укрепления государства. Позже, в перерыве между работой, как раз когда лекарша делала вечерние перевязки, их разговор зашёл о вчерашней ситуации с Рене де Шатильоном. — Я думаю, что знаю, кто именно приказал ему направить войско крестоносцев на ту деревню. — Объявила девушка. — Ги де Лузиньян. Только у него есть мотив на это. Он предатель, желающий войны и вашей смерти. — Кто бы не был предателем, мусульмане не стерпят это нападение. — Балдуин задумался. — Возможно, начнётся война. И в таком случае, я возглавлю войско. Сидя на стуле напротив него, Маргарет резко выпрямилась, стерильная ткань для перевязки застыла в её пальцах. Взгляд — твёрдый, как закалённый клинок. — Возглавите войско? — её голос прозвучал тише, чем она хотела, но в нём звенела сталь. — Ваше величество, вы ещё не оправились. Проказа не отступила до конца — она ждёт момента, чтобы вернуться. — Я.. Король Иерусалима. — его голос прозвучал жестче стали, когда он встал с кресла и посмотрел на лекаршу сверху вниз. — И война не спрашивает, готов ли правитель. — А вы думаете, что Ги ждёт именно этого? — тоже встав со стула, она шагнула ближе, не отводя взгляда. — Он спровоцировал нападение, чтобы вы оказались на поле боя — ослабленный, уязвимый. Он хочет, чтобы вы пали не от ножа в темноте, а с мечом в руке, под взглядами тысяч. Чтобы никто не усомнился в «честной гибели короля». Балдуин сжал край стола. На мгновение в его лице проступила усталость — та, которую он скрывал от двора, от советников, от самого себя. — И что ты предлагаешь? Сидеть в замке, пока враги рвут королевство на части? Она сделала паузу, затем добавила жёстко, чётко, словно высекая слова на камне: — Если вы падёте — падёт всё. Если выживете — у нас будет шанс. А шанс — это больше, чем слава на поле боя. Это будущее. Балдуин молчал. В окне догорал закат, окрашивая пергаменты в кровавые тона. — Ты говоришь как полководец. — наконец произнёс он. — Я говорю как тот, кто видит ваши раны не только на теле, но и в государстве. — Она снова взяла ткань, продолжая перевязку — теперь медленнее, аккуратнее. — Вы нужны живым. Не героически погибшим. Живым — чтобы судить предателей. Живым — чтобы защитить тех, кто вам верит. Он посмотрел на неё долго, пристально. Затем кивнул — едва заметно, но твёрдо. — Хорошо. Я подумаю над твоими словами. Но если же поход возглавит кто-то вместо меня, то всё может пойти совсем иначе. Лекарша молча кивнула, вспомнив его победу над Салахаддином при Монжизаре, о которой все рассказывали в городе. Тогда он победил врага не количеством, а боевым духом и умением настроить войнов. Она понимала: Балдуин нужен там, солдатам на войне, иначе без него может все пойти в плохую сторону. Но риск слишком опасен. — На поле боя вам придётся сражаться не только с мусульманами. — Наконец сказала она. — Но и с врагом, живущим внутри вас. Не забывайте, это маленькое существо не оставит вас ни на секунду в покое. Оно питается вашей силой, вашим временем, вашими решениями. И сейчас оно ждёт. Ждёт, когда вы сделаете шаг на поле боя, когда напряжение, холод, рана — всё это ослабит защиту. Тогда оно возьмёт своё. Балдуин медленно провёл рукой по карте, остановился на отметке Монжизар. — При Монжизаре я победил, потому что был там. Потому что солдаты видели меня. — А если в следующий раз вы упадёте не от вражеского клинка, а от лихорадки? — резко спросила она. — Что скажут они тогда? Что король слаб? Что королевство шатается? Вы нужны живым — и не только на поле боя. Вы нужны здесь, чтобы, когда война закончится, было кому восстановить мир. Тишина повисла между ними — тяжёлая, как перед грозой. Балдуин выпрямился, и в его позе появилась та непреклонная твёрдость, которую Маргарет знала по дворцовым заседаниям — момент, когда король уже принял решение и не отступит. — Я не отказываюсь от своего долга, — произнёс он чётко, глядя ей прямо в глаза. — Если обстоятельства потребуют, если Бог укажет путь — я встану во главе войска. Но это будет мой выбор, а не навязанная Ги ловушка. Маргарет открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку — не резко, но с такой властностью, что слова замерли на губах. — А ты, — продолжил он, и голос его стал тише, но не менее твёрдым, — останешься здесь. В Иерусалиме. Под надёжной охраной. — Ваше Величество, я… — Это не просьба, — перебил он, и в интонации прозвучала окончательность приговора. — Это приказ. Ты нужна мне живой. Королевству — живой. В комнате снова повисла тяжёлая тишина. За окном шелестел ветер, доносились отдалённые голоса стражи. Маргарет сжала пальцы в кулаки, пытаясь найти слова, которые смогли бы его переубедить. — Вы говорите о заговоре, о предательстве, — наконец произнесла она, тщательно подбирая каждое слово. — Но как я смогу помогать вам, запертая в четырёх стенах? Я лекарь, а не придворная дама. Моя сила — в движении, в наблюдении, в возможности быть там, где нужна помощь. И если вы думайте, что я не смогу постоять за себя на войне, то глубоко ошибаетесь. Балдуин медленно покачал головой: — Твоя сила — в твоей жизни. Если с тобой что‑то случится, я потеряю не просто лекаря. Я потеряю человека, который видит то, что скрыто от других. Человека, который говорит правду, даже когда она неприятна. Он встал, подошёл к окну, устремив взгляд вдаль, туда, где за городскими стенами простирались земли, которым грозила война. — Я знаю, что ты хочешь возразить. Знаю, что считаешь себя обязанной быть рядом с теми, кто ранен, кто нуждается в лечении. Но сейчас твоя главная задача — остаться в живых. Чтобы, когда всё это закончится, ты могла помочь восстановить королевство. Маргарет молчала. Она понимала: спорить бесполезно. В его глазах читалась не просто королевская воля — это была решимость человека, который уже потерял слишком много и не готов терять ещё кого‑то. За окном окончательно стемнело. Где‑то вдали прокричал петух, возвещая начало ночи. Война приближалась, но в этой комнате, в этот миг, было принято решение — не бежать, не сдаваться, но и не бросаться в огонь без расчёта. ... После вечерних перевязок Маргарет вернулась в свои покои. В коридоре у её дверей Балдуин распорядился поставить стражу — двоих молчаливых воинов в доспехах. Она лишь кивнула им, не проронив ни слова, и скрылась за тяжёлой дверью. В комнате было тихо. Лунный свет пробивался сквозь узкие окна, рисуя на полу бледные полосы. Маргарет погасила свечу, легла в постель, но долго не могла уснуть. Мысли крутились вокруг слов Ги Луизьяна, ножа в её руке… Вокруг разговора с Балдуином. Почему‑то именно он — единственный, кто умел поставить её на место. И не унизив, не сломав, а просто… мягко, но непреклонно обозначив границу. Не боялся спорить, не отступал перед её резкими словами, но и не превращал диалог в битву. В его присутствии её привычная колючесть словно теряла остроту — не исчезала совсем, но становилась… управляемой. «Он не подавляет, — подумала она, переворачиваясь на бок. — Он уравновешивает». В памяти всплыл Всеволод — его робкая улыбка, неловкие попытки помочь ей в госпитале. Он был добрым, старательным, но… не выдержал. На третий день, после очередного её резкого замечания, просто собрал вещи и ушёл, пробормотав, что не выдерживает. Она тогда лишь фыркнула, пожала плечами: «Ещё один слабак». Но вечером, оставшись одна среди склянок и бинтов, почувствовала странную пустоту. И Всеволод был не единственным. Перед глазами промелькнули смутные образы — лица, имена, обрывки разговоров. Парни из прошлой жизни — той, что она помнила лишь урывками, как сквозь туман. Все они уходили. Кто‑то — обиженный её прямотой, кто‑то — уставший от её неугасимой энергии, кто‑то — просто испугавшись глубины её страсти к делу. А иногда — она сама обрывала связь, когда чувствовала, что человек не готов идти в ногу с её ритмом, с её жаждой жизни, с её… неукротимостью. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать эти размышления. Но они не уходили. «Может, дело не в них, — вдруг поняла она. — Может, дело во мне. В том, что я всегда искала не просто человека рядом, а равного. Того, кто не испугается моей силы, а примет её. И не станет пытаться приручить, а будет идти рядом — как партнёр, а не как подчинённый». Она вздохнула, укуталась в одеяло. В голове всё ещё крутились вопросы, но усталость брала своё. «Или, — подумала она уже сквозь дремоту, — просто он первый, кто оказался достаточно смелым, чтобы возражать мне». Наконец усталость взяла верх, и она погрузилась в тревожный сон. ... Где‑то в глубине ночи её разбудил едва уловимый шорох — будто лёгкий стук по камню, едва слышный скрип. Она резко открыла глаза, сердце застучало быстрее. Кто‑то на балконе. Маргарет тихо поднялась с постели, нащупала под подушкой свой маленький лекарский нож. Пальцы сжали холодное лезвие. Она медленно подошла к балконной двери, прислушалась. Снова шорох — теперь отчётливее. Кто‑то двигался там, за стеклом. Она тихо подошла к балконной двери, не к той, что выходила на парапет, а к узкой боковой створке, ведущей на служебную галерею. Лунный свет озарил каменные перила, вьющиеся растения, тени... Никого. Маргарет осторожно отодвинула засов, приоткрыла дверь — и тут же отпрянула: на пороге лежал маленький свёрток из грубой ткани, перетянутый кожаным шнурком. От него тянуло знакомым запахом — не дурманом, а чем-то острым, аптекарским: камфарой, смолой, сушёным тимьяном. — Кто здесь? — прошептала она, выходя на балкон. Тишина. «Это ловушка», — мелькнуло в голове, но рука сама потянулась к свёртку. Не из любопытства — из привычки: если кто-то подбрасывает снадобье, надо понять, что это. Она подхватила его кончиками пальцев, развернула. Внутри оказался крошечный пузырёк из тёмного стекла и записка, нацарапанная неровным почерком: «Для короля. Срочно. На кухне сказали, ты знаешь, как приготовить». И в тот же миг за её спиной раздался тихий шаг. Но прежде чем она успела обернуться, воздух рядом с её лицом шевельнулся — не от дыхания, а от стремительного движения тонкой полоски ткани. Лёгкая, почти невесомая лента скользнула по её шее и запястьям, стягивая их с пугающей точностью. Это была не верёвка, а специально скроенные полосы из плотного льна, пропитанные чем‑то вяжущим: едва коснувшись кожи, они словно прилипали, не давая вырваться. Маргарет рванулась, вскидывая нож, но лезвие лишь скользнуло по пустому воздуху. В темноте мелькнула тень, и чья‑то рука, не грубо, а расчётливо и спокойно, сомкнулась на её запястье, заставляя пальцы разжаться. Нож звякнул о каменные плиты — и этот звук прозвучал в тишине оглушительно громко, но тут же был заглушён мягким, плотным лоскутом, который лёг ей на лицо, перекрывая и свет, и воздух, и возможность крика. Ткань пахла тем же аптекарским набором трав, но теперь в нём отчётливо чувствовалась горечь белены — она успела уловить её долю секунды, прежде чем мир начал расплываться. Не было ни тяжёлого удара, ни вспышки боли — только нарастающая тяжесть, будто сама ночь налилась свинцом и опустилась ей на плечи. Ноги подкосились, и её подхватили — не грубо, не швырнув, а именно подхватив, чтобы она не ударилась. Всё было продумано до мелочей: ни крика, ни шума, ни сломанной мебели, ни следов борьбы. Только тишина, в которую аккуратно, шаг за шагом, вписали похищение. Ги Лузиньян стоял в тени арки, соединяющей служебные галереи, скрытый от взглядов дозорных. Он не торопился и не повышал голоса, наблюдая за тем, как его человек вытаскивает безжизненное тело Маргарет через балконные перила. Второй уже спускался следом, держа в руке свёрток — одежду и личные вещи лекаря. — Готово? — тихо спросил Ги, когда его подчинённые достигли земли. — Да, — ответил тот, что нёс Маргарет. — Она без сознания. Долго не проснётся. — Отлично. — Ги усмехнулся. — Отвезите её в Крак-де-Шевалье. Там её никто не найдёт. А завтра… завтра мы скажем, что она сбежала. Или что её похитили мусульмане. Главное — король останется без своей лекарши. И тогда… — он поднял взгляд к окнам дворца, — тогда он начнёт слабеть. Начнет сомневаться в каждом совете, в каждом диагнозе, в каждом движении. Страх — это тоже яд. И его легче всего подсыпать, когда никто не видит.