Алтарь забытых мечтаний

Солнце стояло в зените, когда отряд достиг небольшой долины, удобной для привала. Онфруа поднял руку, давая знак остановиться. — Здесь разобьём лагерь, — объявил он. — До заката ещё часа три, но лучше подготовиться заранее. Маргарет спрыгнула с коня, потянулась, разминая спину. — Три дня… — пробормотала она. — И каждый из них — как вечность в компании рыцарей, уверенных, что женщина в походе — лишь обуза. Онфруа, слышавший её слова, усмехнулся: — Вы же сами доказали, что не просто «женщина в походе». Так что не жалуйтесь. — Я не жалуюсь, — парировала она, раскладывая травы для сушки. — Я констатирую факт. Но, признаю, вы хотя бы не пытаетесь меня отослать обратно. Пока воины ставили шатры, Маргарет осмотрела припасы, проверила повязки и мази. Вечер опустился мягко, с шелестом травы и далёким криком ночной птицы. В палатке, едва они улеглись, лекарь вдруг повернулась к Онфруа: — Раз уж мы с вами теперь муж и жена, — с лёгкой иронией начала она, — не полагаются ли нам брачная ночь и прочие прелести супружеской жизни? Онфруа замер, затем расхохотался: — Вы серьёзно? — Абсолютно. — Она старалась сидеть с серьёзным лицом, делая вид, что не шутит, но уголки губ предательски дрогнули, доказывая обратное. — Или вы думали, что брак — это только печать на бумаге и совместное путешествие? — Нет, конечно, — всё ещё улыбаясь, ответил он. — Но, признаться, я не ожидал от вас таких вопросов. — А чего вы ожидали? Что я буду краснеть и молчать? — лекарша фыркнула. — Не дождётесь. — Ваши шутки порой опаснее сарацинского клинка. — Откинувшись на подушку, выдохнул Онфруа. Маргарет усмехнулась, откинула край грубой шерстяной попоны и легла рядом с ним, не слишком близко — так, чтобы между ними оставалось хоть немного воздуха, но и не так далеко, чтобы это выглядело нарочитым отступлением. В палатке пахло дымом, сухой травой и кожей — привычный походный запах, который уже не резал ноздри, а, наоборот, успокаивал. Онфруа какое-то время смотрел в потолок из грубого полотна, где сквозь ткань проступали редкие звёзды, потом тихо, будто сам с собой разговаривая, произнёс: — Наш король… он очень упрямый человек. Если Балдуин за что-то возьмётся, то будет идти до конца, пока не победит. Даже если эта победа будет стоить ему жизни. И не просто жизни — а целой эпохи. Он будто не верит, что мир может быть сильнее его воли. Маргарет чуть приподнялась на локте, посмотрела на него в полумраке. Её лицо стало серьёзнее, но в глазах всёещё плясали отблески костра, проникавшие сквозь полог. — Мне ли не знать об этом, — сказала она с горькой иронией, чуть склонив голову. — Я ведь его лекарь. Я столько раз штопала его волю, когда тело уже кричало «хватит», что порой кажется, будто лечу не человека, а саму идею королевства. Он держится на упрямстве, как крепость — на распорках. Онфруа кивнул, будто эти слова подтвердили то, что он и так знал, но не решался произнести вслух. — Да, — тихо согласился он. — И в этом его сила… и его проклятие. Иногда мне кажется, что он нарочно ищет битвы, где цена победы — его собственная жизнь. Не из тщеславия, а будто хочет доказать: даже смерть не заставит его отступить. — Он не ищет смерти, — возразила Маргарет, и в её голосе прозвучала не защита, а усталое понимание. — Он ищет способа удержать то, что рассыпается у него в руках. Королевство, здоровье, уважение… Он боится не умереть. Он боится, что его забудут раньше, чем он закроет глаза. На миг в палатке повисла тишина, нарушаемая только далёким перекликом часовых да шорохом ветра, теребившего полотнища шатров. Потом Онфруа перевёл взгляд с потолка на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не флирт, а искренний интерес. — А Салахаддин, — произнёс он, словно осторожно ставил слово посреди этой тишины, — он ведь другой. Не упрямый, а… расчётливый. Как полководец, который знает: настоящая победа — это не когда враг падает, а когда он понимает, что проиграл, ещё до первого удара меча. Говорят, он умеет уважать противника. Даже если тот — его враг. Маргарет задумчиво провела пальцем по шву на своей дорожной сумке, будто проверяя, крепко ли держится нить. — Балдуин заслужил уважение врага не пышными речами и не размахиванием знамён, — произнесла Маргарет ровно, без пафоса, будто сообщала самый обычный факт. — Два года назад он повёл войско в бой, сидя в седле, когда тело уже едва держало его, но он не позволил себе ни согнуться, ни опустить руку. Поднял её — и армия пошла. Для Салахаддина этого оказалось достаточно: он увидел не больного короля, а человека, чья воля тяжелее любого доспеха. Онфруа чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло тихое признание: она сказала то, что он и сам знал, но редко слышал сформулированным так просто и точно. — Да, — тихо подтвердил он. — Я был там. При Монжизаре. Стоял в строю рядом с ним. Помню, как ветер трепал знамя, а рука короля ни разу не дрогнула. Даже когда жар уже мутил ему голову, он не сдвинулся ни на шаг. И мы не сдвинулись. Потому что если бы он отступил хоть на полшага, мы бы все почувствовали, что рушится не строй, а сама опора, на которой всё держится. Он помолчал, будто снова видел перед собой ту битву: пыль, блеск клинков, неподвижную фигуру короля впереди. — А Ги… Ги хочет другого. Ему не нужно, чтобы о нём молчали с уважением. Ему нужно, чтобы гремели трубы. Он ищет славы, как охотник — следа: чем громче крик, тем вернее добыча. Ему важен не расчёт, а грохот. Пусть даже этот грохот заглушит и его самого. Маргарет чуть склонила голову, соглашаясь без лишних слов. — Грохот быстро тает в воздухе, — сказала она спокойно. — А след, оставленный тишиной, держится дольше. Балдуин не пытался заглушить свою боль криком. Он просто шёл вперёд, и этого было достаточно. Ветер снова тронул полог палатки, и на миг в полумраке стало так тихо, что слышно было, как где-то далеко ржёт привязной конь и тихо звякает сбруя. Онфруа потянулся, осторожно разминая плечи, и посмотрел на Маргарет чуть мягче, без прежней настороженности. — Знаешь, — проговорил он, уже понижая голос, будто готовясь ко сну, — иногда мне кажется, что в этой войне самое трудное — не поднять меч, а не опустить руки, когда все вокруг кричат, что пора сдаваться. И хорошо, что есть те, кто не опускает. Она чуть улыбнулась — не широко, а так, чтобы улыбка осталась только для него, не для всего лагеря. — Тогда будем держать, — просто сказала она. — Каждый на своём месте. Ты — своим мечом. Я — своими травами и упрямством. Он кивнул, устраиваясь поудобнее на свёрнутой попоне, и прикрыл глаза, но прежде чем окончательно погрузиться в усталость, тихо добавил: — Спокойной ночи, Маргарет. Пусть эта ночь будет тише, чем день. Она подоткнула край попоны, чувствуя, как холод ночи пытается пробраться под ткань, и ответила так же тихо, почти шёпотом: — И тебе спокойной ночи, Онфруа. Пусть завтрашний день не потребует от нас больше, чем мы можем дать. … Сон пришёл быстро, но ненадолго. Вскоре Маргарет приоткрыла глаза — в палатке раздавался громкий, ритмичный храп. Она повернула голову: Онфруа спал, раскинувшись, и его дыхание звучало как песня степного ветра, только куда менее мелодичная. Она подождала минуту — вдруг прекратит? Не прекратилось. Тогда Маргарет, не говоря ни слова, пнула его ногой в бок. — Эй! — Он подскочил, моргая. — Что такое? — Ваш храп, — холодно сообщила она, — способен разбудить даже мёртвого. Если не можете спать тихо, хотя бы повернитесь на бок. Он уставился на неё, потом снова рассмеялся: — Вы невозможны. — Зато честна, — отрезала она, укладываясь обратно. — Спите. Но тише. ... На второй день утро встретило их прохладой и росой на траве. Отряд двинулся дальше, пробираясь через перевал. Маргарет ехала молча, наблюдая за облаками, плывущими над горами. Онфруа, ехавший рядом, заметил её задумчивость. — О чём думаете? — спросил он, чуть наклонившись к ней. — О том, что вам точно не стоит знать, — ответила она тихо, и слова её подхватил степной ветер, унёс вдаль, между скал. Он усмехнулся, не обижаясь, не настаивая. — О, второй день брака, а у моей жены уже есть от меня какие‑то тайны? — произнёс он спокойным, чуть ироничным тоном, словно играл в давнюю, знакомую игру. — Не дарите себе ложных надежд, — отрезала она, не поворачивая головы. — Если моя рука сейчас у вас, не значит, что и сердце тоже. Онфруа приподнял одну бровь, но в глазах его не было ни досады, ни раздражения — лишь любопытство и тень улыбки. — А у кого тогда, позвольте поинтересоваться, находится ваше сердце? — спросил он мягко, будто боялся спугнуть ответ. Она наконец посмотрела на него — коротко, пронзительно — и вместо ответа бросила встречный вопрос: — Только не говорите, что ревнуете, Онфруа де Торон? Он рассмеялся — не громко, но искренне, так, что даже кони на миг насторожились. — Ревность — удел тех, кто не уверен в себе. А я… просто интересуюсь. — Тогда вам не стоит ревновать, — ответила она, — Так как этот человек очень далеко отсюда. А вам советую интересоваться чем‑то более полезным. Например, тем, как быстрее добраться до войска, — парировала она, снова уводя взгляд к горизонту. Он не стал настаивать. Лишь кивнул, соглашаясь с её негласным правилом: есть границы, за которые лучше не заходить. Ветер усилился, играя с её волосами, срывая с губ невысказанные мысли. А впереди — всё тот же путь, всё те же горы, всё то же ожидание. Наступила ночь. На этот раз храпеть Онфруа не стал — видимо, усвоил урок. Маргарет уснула быстрее, но сон был неспокойным. Ей мерещились тени, голоса, крики битвы. Она проснулась в холодном поту, села, тяжело дыша. — Что случилось? — сонно спросил Онфруа. — Ничего, — коротко ответила она. — Просто сон. — Плохой? — Как и всё, что связано с войной. Он помолчал, потом тихо сказал: — Завтра уже ближе. — Да, — согласилась она. — Ближе. ... Утро третьего дня выдалось хмурым. Небо затянуло серой пеленой, а воздух пропитался запахом сырой земли — накануне прошёл короткий ливень, и тропа под копытами лошадей ещё не успела просохнуть. Маргарет и Онфруа возглавили отряд, двигаясь по извилистой дороге, что спускалась с перевала в широкую долину. Вдали, за волнистой линией холмов, проступали очертания огромного лагеря: десятки, если не сотни шатров, вытянувшихся ровными рядами, тёмные пятна потухших костров, деревянные каркасы повозок. Сначала Маргарет почувствовала незримую тревогу — слишком тихо, слишком неподвижно всё вокруг. Ни криков дозорных, ни лязга оружия, ни голосов. Только ветер шелестел полотнищами, да где‑то вдали каркала одинокая птица. — Что‑то не так… — пробормотала она, натягивая поводья. Онфруа молча кивнул. Его рука невольно легла на рукоять меча. Они двинулись вперёд, ведя отряд по краю лагеря. Чем ближе подходили — тем явственнее становилось ощущение пустоты. Шатры стояли на своих местах, но ни дымка, ни движения, ни малейшего признака жизни. Костры давно остыли, угли почернели и рассыпались под дождём. На земле — следы копыт, сапог, повозок, но все они казались… старыми. Как будто войско ушло несколько дней назад. Маргарет спешилась первой. Её сапоги тихо захрустели по высохшей траве. Она прошла мимо одного шатра, коснулась рукой полотнища — оно дрогнуло, но не отозвалось ни звуком. — Никого… — прошептала она. Онфруа тоже сошёл с коня. Его взгляд скользил по рядам шатров, по брошенным вещам, по остаткам укреплений. — Они ушли, — сказал он, скорее себе, чем ей. — Но когда? И куда? Маргарет не ответила. Она шла дальше, заглядывая в каждый угол, будто надеялась найти хоть один след, хоть одно слово, оставленное кем‑то из ушедших. На земле валялись обрывки ткани, сломанные стрелы, пустая фляга. В одном из шатров — забытая книга, раскрытая на странице с полустёртыми чернилами. Она остановилась у большого шатра в центре лагеря — вероятно, королевского. Полотнище было слегка разорвано ветром, а у входа лежал брошенный шлем, покрытый пылью. Было приятно решение остановиться здесь ненадолго, дабы солдаты набрались сил для нового похода и предстоящего сражения. Солнце клонилось к закату, окрашивая пустынные шатры в багровые тона — словно предвестие той кровавой картины, о которой только что доложил разведчик. Парень, запыхавшийся и бледный, едва перевёл дух, прежде чем вымолвить: — Вдалеке… озеро крови. Поле трупов. А за ним — бой продолжается. Слышны крики, звон мечей… Воины переглянулись. Кто‑то сжал рукоять оружия, кто‑то молча перекрестился. Онфруа, стоявший у центрального шатра, выпрямился. Лицо его стало каменным. — Выступаем, — произнёс он чётко, без колебаний. — Всем собраться. Берём щиты, копья, луки. Идём на подкрепление к королю. Немедленно. — Но… — Маргарет шагнула вперёд, но Онфруа резко обернулся к ней. — Вы остаётесь здесь. — Я лекарь! — её голос зазвенел. — Там люди умирают. Я нужна! — Вы нужны здесь, — отрезал он. — Чтобы, когда мы вернёмся, был кто‑то, кто сможет помочь раненым. Не спорьте. Это не просьба. Она стиснула кулаки, взгляд вспыхнул гневом, но в глазах читалась и тревога — не за себя, за тех, кто уже лежал на том поле. — Вы знаете, каков мой характер, — прошипела она. — Я не останусь в стороне. — Именно поэтому я и приказываю. — Он подошёл ближе, понизил голос. — Если вы пойдёте туда — вы погибнете. А я не могу позволить, чтобы человек, которого я поклялся защитить, бросился в пекло без оружия и без прикрытия.