Алтарь забытых мечтаний

Маргарет замерла. Слова застряли в горле. Она хотела возразить, но видела: он не шутит. Не уговаривает. Приказывает. И впервые за всё время их знакомства она поняла — спорить бесполезно. — Хорошо, — выдохнула она сквозь зубы. — Я останусь. Но если кто‑то вернётся раненым — я буду ждать у входа в лагерь. И никто не остановит меня. Онфруа кивнул: — Договорились. Через полчаса войско двинулось. Копыта выбивали пыль, знамёна трепетали на ветру, а вдали, за холмами, уже слышался отдалённый гул битвы — как раскаты далёкой грозы. Онфруа вёл отряд лично. Лицо его было сосредоточенным, взгляд — твёрдым. Он знал: впереди — ад. Но он также знал, что король не может остаться без поддержки. Маргарет стояла у края лагеря, наблюдая, как фигуры всадников исчезают за горизонтом. Ветер трепал её волосы, но она не шевелилась. В руках — сумка с травами, бинтами, снадобьями. В сердце — смесь ярости и беспомощности. Маргарет осталась в лагере одна. Тишина давила сильнее каменных стен: ни голосов воинов, ни звона оружия, ни даже привычного скрипа повозок. Только шелест травы и далёкий крик птицы — будто природа стеснялась нарушать это мёртвое безмолвие. Она ходила от шатра к шатру, касалась остывших костров, вглядывалась в следы на земле — и с каждым шагом внутри разрасталось то самое чувство: что‑то не так. Наконец она не выдержала. — Проклятие… — прошептала она, сжимая кулаки. — Я не могу просто сидеть сложа руки, пока где-то там люди режут друг друга. Маргарет пришпорила коня, и тот неохотно двинулся вперёд, будто чувствуя недоброе. Через несколько минут перед ней раскинулось поле битвы — безмолвное, жуткое, словно сама земля скорчилась от боли. Ни травы. Ни цветов. Только серое небо, кровавая грязь и тела — десятки, сотни тел, разбросанных, как сломанные куклы. Воздух стоял тяжёлый, густой от запаха железа, гнили и пота. Где‑то вдали каркали вороны, но даже они не решались опуститься — будто чувствовали: здесь уже нечего клевать. Земля была перепахана копытами, изрыта мечами и копьями. Там и сям торчали сломанные древки стрел, валялись расколотые щиты, брошенные шлемы с глубокими рубцами. В лужах крови отражалось тусклое небо, будто сама природа смотрела на это безумие с холодным равнодушием. Она шла, всматриваясь в каждое лицо, всё больше боясь увидеть.. Его. Тела лежали повсюду — в одиночку и грудами, будто скошенные колосья. Кто‑то пал с мечом в руке, кто‑то — уткнувшись лицом в грязь. У одного воина отсутствовала половина лица, у другого — вывернута шея под немыслимым углом. Рядом — солдат с широко раскрытыми глазами, в которых застыло недоумение: как это могло случиться со мной? Где‑то внутри что‑то треснуло. Она резко остановилась, сорвала с плеча лук, дрожащими руками достала стрелу. Перед ней лежал труп в потрёпанных доспехах — лицо скрыто шлемом, но поза говорила: пал в бою, сражаясь до конца. Без слов, без раздумий она натянула тетиву и выпустила стрелу. Стрела вонзилась в плечо мёртвого воина. Ещё одна. В бедро. Ещё. В грудь. Её дыхание вырывалось хрипом. Руки дрожали, но натягивали тетиву снова и снова, пока колчан не опустел. Потом она опустила лук. Тишина. Только стук сердца в ушах. Она продолжала безнадёжно обходить трупы, и вдруг — вспышка света. Вдалеке, на гребне холма, блеснула серебряная маска. Знакомый узор, изящный завиток у переносицы… Маска Балдуина. Сердце Маргарет оборвалось. Она сжала поводья, конь рванул вперёд, а в голове билась одна мысль: «Только бы живой…» Она спрыгнула с коня, не дожидаясь, пока он остановится. Ноги скользили по кровавой грязи, но она бежала — так быстро, что ветер свистел в ушах, а мир сливался в размытое пятно. Он лежал под сломанным знаменем. Доспехи в глубоких царапинах, плащ изодран, лицо под маской — бледное, почти серое. Вокруг — лужи крови, но… это не его кровь. Она увидела тела врагов, скопленных вокруг, сломанные мечи, стрелы в щитах. Балдуин не был ранен в бою. Он был ослаблен. — Ваше величество… — выдохнула она, падая рядом с ним на колени. Его глаза приоткрылись — мутные, затуманенные. Он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что‑то странное — не узнавание, а скорее удивление. — Ангел… — прошептал он хрипло. — Ты… умерла? Я тоже мёртв? — Непутёвый вы, — резко сказала она, срывая с плеча сумку с лекарствами. —Живы. И я жива. А теперь молчите. Она быстро осмотрела его. Никаких свежих ран — только следы старой битвы, царапины, ушибы. Но кожа была холодной, дыхание прерывистым, пульс — слабым и неровным. Проказа. За неделю без лечения болезнь взяла своё. — Держитесь, — приказала она. — Мне нужно, чтобы вы держались. Балдуин слабо моргнул, попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Ты… как ангел… — снова прошептал он. — Я не ангел, — отрезала она. — Я ваша лекарша. И если вы сейчас же не соберётесь, я вас сама прибью. Он едва держался в сознании. Руки безвольно опускались, взгляд туманился. Маргарет понимала: если оставить его здесь — он не выживет. Она поднялась, обхватила его за плечи, приподняла. — Вставайте. Нам нужно добраться до лагеря. Он попытался встать, но ноги подкосились. Она удержала его, перекинула его руку через своё плечо, потянула вперёд. Шаг за шагом. Наконец они добрались до коня. Маргарет с трудом усадила Балдуина позади себя, заставила обхватить её талию. — Держитесь, — повторила она. — Если отпустите — упадёте. И тогда уж точно никто вас не спасёт. Он слабо кивнул, пальцы сжали её пояс. Конь тронулся, медленно набирая ход. Маргарет чувствовала, как его руки то и дело ослабевают, как он клонится назад. Она оборачивалась, ловила его взгляд, говорила — резко, почти грубо: — Смотрите на меня. Не закрывайте глаза. Говорите со мной. — Ты… злишься… — пробормотал он. — Да. Потому что вы идиот. Нельзя вот так просто сдаваться. Он усмехнулся — едва заметно, но это было уже что‑то. Они двигались сквозь долину трупов, мимо безмолвных тел, мимо следов битвы. Ветер усиливался, поднимая пыль, но Маргарет не обращала внимания. Её цель была одна — довезти его до лагеря. Там — лечение. Там — шанс. А пока — только шаг за шагом. Только держать его. Только не отпускать. Маргарет едва удерживала Балдуина в седле — его тело то и дело клонилось вбок, пальцы скользили по её поясу. Конь шёл медленно, чутко прислушиваясь к каждому шороху, а она всё подбадривала его шёпотом, то и дело оборачиваясь к королю: — Держитесь. Ещё немного. Лагерь уже виден. Он не отвечал. Глаза были полузакрыты, дыхание — поверхностное, прерывистое. Но она чувствовала: он ещё с ней. Пока ещё. Когда они наконец достигли лагеря, несколько дозорных бросились навстречу, но Маргарет лишь крикнула: — В королевскую палатку! Быстро! Её голос звучал так резко, что никто не решился возразить. Двое воинов помогли снять Балдуина с коня и отнести внутрь. Палатка короля была просторна, но сейчас казалась тесной — от напряжения, от запаха крови и пота, от тяжёлого дыхания умирающего. — Огонь! Кипяток! Чистые ткани! — приказала Маргарет, сбрасывая сумку. — И никого сюда не пускать. Она действовала быстро, точно, не позволяя себе ни секунды слабости. Сначала — осмотр. Никаких свежих ран, но кожа бледная, холодная, местами покрытая пятнами — следы обострения проказы. Пульс слабый, неровный. Дыхание поверхностное. Лекарь смочила ткань в тёплой воде, осторожно протёрла его лицо, шею, руки — смывая грязь, пот, следы чужой крови. Каждое прикосновение было бережным, но твёрдым. Потом достала склянку с настоем из горьких трав — заставила его сделать несколько глотков. Он закашлялся, но она настаивала: — Пейте. Это вернёт вам силы. И, найдя в сумке единственный оставшийся сосуд с антибиотиком, взяла иглу, ввела дозу лекарства — медленно, следя за его реакцией. Балдуин закрыл глаза и больше не отвечал, лишь продолжая тяжело дышать. «уснул.. –подумала она, –ну за то теперь бред не будет нести». Маргарет едва успела смочить ткань в тёплой воде, как вдруг услышала за спиной тихий скрип полотнища палатки. Она резко обернулась — рука сама потянулась к ножу на поясе. В проёме стоял человек. Силуэт сперва показался ей чужим, но через миг она узнала его — Тиберий. Её плечи невольно расслабились. На губах сама собой появилась улыбка — слабая, но искренняя. — Ты… жив, — выдохнула она, чувствуя, как внутри что‑то разжимается. Он шагнул внутрь, и свет от жаровни упал на его лицо. Поношенная броня, царапины на щеках, усталый взгляд — но он был здесь. Целый. — Маргарет… — он замер, увидев Балдуина. — Что… что с ним? Король лежал неподвижно, дыхание едва заметно колыхало ткань на груди. Тиберий медленно подошёл ближе, опустился на колени рядом с ложем. — Мы воевали плечом к плечу, — тихо сказал он, глядя на бледное лицо короля. — До самого конца. Пока уже не перестали различать — режут ли нас враги или свои. Я видел, как он упал… но потом всё смешалось. Я искал его. Думал… думал, что он погиб. Маргарет сжала в руке мокрую ткань. — Он жив. Но слаб. Проказа… неделя без лечения. Тиберий кивнул, будто понимая всё без слов. — Как ты его нашла? Она коротко рассказала: о серебряной маске, о долине трупов, о том, как тащила его на себе, как заставляла держаться, говорить, смотреть ей в глаза. — Я не могла оставить его там, — закончила она. — Не после всего. Тиберий молча смотрел на неё. В его взгляде было что‑то тёплое, почти отцовское. — Ты выросла, Маргарет. Она не ответила. Просто снова склонилась к Балдуину, проверила пульс, приложила ладонь к его лбу. Маргарет резко поднялась, едва Тиберий закончил рассказ о том, как искал короля по всему полю боя. Её движения были чёткими, почти резкими — ни тени усталости, хотя глаза давно горели от напряжения. — Ты останешься здесь, — приказала она, не глядя на него. — Следи за его состоянием. Каждые полчаса проверяй пульс, температуру. Если начнёт бредить — давай настой валерианы. Антибиотик вводи. Через четыре часа повторить дозу. Тиберий шагнул к ней, пытаясь перехватить взгляд: — Маргарет, ты не можешь… Ты едва на ногах стоишь. Кто‑то другой справится. — Никто другой не знает, какие травы и как смешивать, — отрезала она, уже на ходу застёгивая пояс с сумкой. — А там… там люди умирают без помощи. Я нужна там. — Но Балдуин… Она обернулась у входа в палатку. В глазах — сталь, в голосе — ни намёка на уступку: — Он жив. И останется жив, пока ты здесь. Я верю тебе. ... Солнце уже поднялось высоко, заливая долину кровавым светом. Воздух дрожал от звона мечей, криков, ржания лошадей. Маргарет шла сквозь хаос, будто сама была частью этого безумия — но в её движениях была система, в глазах — расчёт. Она видела раненого рыцаря, зажимающего бок — его доспехи были пробиты, кровь сочилась сквозь пальцы; лучника, упавшего с коня, с торчащей из плеча стрелой; группу пехотинцев, пытавшихся оттащить товарища, у которого нога была раздроблена ударом топора. Каждый раз она останавливалась, опускалась на колени, быстро оценивала состояние, действовала. Рыцарю — промыла рану настоем из ромашки и зверобоя, наложила повязку с мазью из мёда и прополиса, шепнула: — Держись. Это не конец. Лучнику — вытащила стрелу (он закричал, но она не дрогнула), обработала рану, заставила выпить обезболивающий отвар. Пехотинцу — дала снотворное зелье, чтобы он не чувствовал боли, пока она накладывала шину из веток и ткани. Вокруг неё крутился ад, но она словно создала вокруг себя маленький островок порядка — где боль можно было укротить, где смерть ещё не победила. Солнце висело низко, окрашивая поле боя в багровые тона — будто сама природа кровоточила вместе с тысячами раненых. Воздух был густым от запаха железа, пота и горелого дерева. Крики, звон мечей, ржание лошадей — всё сливалось в единый рёв, от которого закладывало уши. Маргарет двигалась между телами, как тень. Её руки уже не чувствовали холода металла, её глаза давно перестали вздрагивать при виде разорванных тел. Она не только перевязывала, вливала снадобья своим, но и убивала мечом вражеских солдат. Она склонилась над очередным раненым — юноша, почти мальчик, с пробитой грудью. Его пальцы слабо сжали её запястье. — Живи, — сказала она, накладывая повязку. — Ты ещё увидишь дом. И тут — ледяной укол в спине. Она резко обернулась. Среди сражающихся, среди мелькания клинков и брызг крови, он стоял и смотрел на неё. Ги де Лузиньян. Его доспехи были в грязи и крови, лицо искажено яростью, а в глазах — нечеловеческая ненависть. Он рванулся к ней, расталкивая сражающихся. Кто‑то попытался остановить его — но он лишь отшвырнул воина, не глядя. Его цель была одна. — Ты сбежала из моей темницы, — рявкнул он, приближаясь. — Но теперь тебе некуда бежать. Маргарет медленно выпрямилась. Руки её больше не дрожали. Она сняла сумку, положила её на землю. — Вы всегда были трусом, де Лузиньян, — сказала она холодно. — Даже в темнице вы боялись меня. Боялись, что я знаю правду. Его лицо исказилось. — Замолчи! Он бросился на неё с мечом. Удар — резкий, смертельный. Но она увернулась. Её движение было почти незаметным — шаг вбок, поворот корпуса, и клинок прошёл мимо. В тот же миг её рука метнулась к поясу — нож. Он зарычал, снова атаковал. Меч свистел в воздухе, но она танцевала между ударами, как лист на ветру. — Вы думали, я не умею защищаться? — спросила она, уклоняясь от очередного удара. — Вы забыли, кто меня учил. — Ты — ничто! — взревел он, нанося удар сверху. Она парировала ножом, отступила, затем резко шагнула вперёд и ударила его в бедро — не смертельно, но больно. Он вскрикнул, пошатнулся. — Ты… — его глаза расширились от ярости и изумления. — Я — та, кто знает, что вы предали Балдуина, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал. — И когда он встанет на ноги, он тоже это узнает. Он снова бросился на неё, но теперь его движения были резкими, необдуманными. Он бил, резал, кричал — но она, хоть и будучи раненой, оставалась вне досягаемости. — Вы убили десятки, сотни, — продолжала она, уворачиваясь. — Но ни один из них не был так опасен для вас, как я. Потому что я — свидетель. — Заткнись! — он сделал выпад, но она отразила его через боль. — Вы боитесь правды, — сказала она. — Боитесь, что ваше имя станет проклятием. И вы правы. Он замер. В его глазах мелькнул страх — настоящий, животный. А потом — снова ярость. Он занёс меч для последнего удара. Ги де Лузиньян бросился вперёд с нечеловеческим рыком — меч сверкнул в закатных лучах, будто кровавая полоса. Удар был рассчитан на то, чтобы раздробить ей ключицу, оборвать дыхание, остановить сердце. Маргарет не отступила. В последний миг она повернулась боком, пропуская клинок мимо, и одновременно рванула руку вверх — нож в её ладони вошёл точно под край его нагрудника, между пластинами брони. Ги замер. Глаза широко раскрыты. Рот приоткрыт, как у человека, который хочет что‑то сказать, но не находит слов. — Ты… — выдохнул он, и меч дрогнул в его руке. Со всей яростью и непоколебимой силой, Маргарет нанесла второй удар уже не ножом а мечом, достав его с пояса. И прямо в сердце. — Ты думал, я забуду? Это тебе за те пять дней, которые ты держал меня в темнице. — вынув окровавленное орудие, она повалила графа на землю. — И это.. за Балдуина. — Ты… заплатишь… — прошептал он, голос становился всё тише. — Я уже плачу, — ответила Маргарет, глядя на него без тени жалости. — Каждый день. За всех, кого вы убили. За короля. За тех, кто не смог вырваться из вашей темницы. На секунду всё вокруг будто замерло. Ветер стих. Звон мечей отдалился. Даже стоны раненых растворились в этой короткой, жуткой паузе. Затем — снова крик. Удар. Лязг стали. Война напомнила: никто не в безопасности. Никто не может задержаться. Маргарет вытерла нож о его плащ, убрала в ножны. Её руки не дрожали. Лицо оставалось спокойным. Только в глазах — что‑то тёмное, неизгладимое. Она наклонилась, сняла с его пояса маленький свиток — тот самый, который он хранил как доказательство своей «правоты». Бумага была испачкана кровью, но текст читался. Доказательство предательства. Она спрятала его в сумку. — Теперь ты не сможешь лгать, — прошептала она, глядя на его безжизненное тело. — Даже мёртвый. Вокруг продолжали сражаться, но для неё этот бой был окончен. ... Тем временем у Тиберия и Балдуина. В королевской палатке царил полумрак, рассекаемый лишь дрожащим светом жаровни. Воздух был насыщен запахами трав, крови и горячего металла. Тиберий сидел у ложа Балдуина, внимательно следя за его дыханием. Каждый вздох короля казался то слишком тихим, то прерывистым — будто сама жизнь колебалась на грани. Вдруг Балдуин шевельнулся. Его веки дрогнули, ресницы приподнялись — но взгляд оставался туманным, не фокусировался. — Где… я? — прошептал он, голос звучал глухо, словно из глубокой ямы. Тиберий мгновенно наклонился к нему: — Ваше величество, вы в безопасности. В вашей палатке. Балдуин попытался повернуть голову, но мышцы не слушались. Он с трудом сглотнул, снова попытался заговорить: — Что… случилось? Тиберий глубоко вдохнул, подбирая слова. — Вы были тяжело ранены, государь. Но не железом — болезнью. Проказа обострилась. Вы потеряли сознание на поле боя. Глаза Балдуина слегка расширились. В них мелькнуло что‑то — не страх, а скорее досада. — Маргарет… — прошептал он. — Она… — Она нашла вас, — быстро ответил Тиберий. — Дотащила до лагеря. Спасала вас всю ночь. И утро. И ещё одну ночь. Балдуин закрыл глаза, будто пытаясь осмыслить услышанное. Затем снова открыл их — уже чуть яснее. — Где она сейчас? Тиберий помедлил. — Она на поле боя, государь. Лечит раненых. Король попытался приподняться, но Тиберий мягко удержал его за плечо. — Не сейчас. Вам нельзя вставать. Балдуин снова закрыл глаза, но теперь его разум работал — он вспоминал. Обрывки битвы, звон мечей, чей‑то крик, затем — тьма. И сквозь тьму — голос. — Она говорила со мной, — прошептал он. — Я думал… думал, что это ангел. Тиберий улыбнулся — едва заметно, но тепло. — Она не ангел. Она — ваш лекарь. И она не сдалась. Балдуин медленно повернул голову, посмотрев на Тиберия. В его взгляде читалась благодарность — и тревога. — Она… рискует своей жизнью ради меня.. Снова. — сказал он наконец. — А ты даже не удосужился остановить её? Тиберий не отвёл взгляда. — Государь, вы знаете её характер. Как бы я не пытался, она не слушает приказов, когда речь о раненых. Балдуин замолчал. Его пальцы разжались, ладонь легла на одеяло. Он смотрел в потолок, но мысли были далеко — там, где Маргарет сейчас перевязывала раны, вливала снадобья, шептала слова утешения, а скорее очередные колкости раненым. — Я должен её увидеть, — повторил он, но уже тише. — Когда вернётся. — Вернётся, — подтвердил Тиберий. — И тогда вы сможете сказать ей всё, что должны. Король закрыл глаза. На этот раз не от слабости — от принятия. Он понимал: его власть не безгранична, особенно там, где дело касается сердца. А сердце Маргарет принадлежало тем, кто умирал на поле боя. И пока они нуждались в ней — она не могла остаться в стороне, даже если король приказывал иное. ... На поле боя. Солнце клонилось к западу, окрашивая поле боя в багряные тона. Воздух был густым от пыли, дыма и запаха крови. Маргарет стояла посреди хаоса, её одежда пропиталась потом и чужой кровью, но взгляд оставался острым, как лезвие. Вдруг она услышала стук копыт. Резко обернулась, вскинув меч. Перед ней возник Онфруа — на вороном коне, в изрубленных доспехах, с царапиной на щеке. Его глаза, обычно спокойные, сейчас горели восхищением. Лекарша выдохнула с облегчением. «Живой.» — Я видел, — сказал он, не скрывая восторга. — Видел, как ты сразила Ги де Лузиньяна. Это было… величественно. — Я бы никогда не простила ему то, что он сделал. — Маргарет опустила меч, но не расслабилась. — Но не время для похвал. Здесь ещё есть, кого спасать. И кого убивать. Онфруа спешился, подошёл ближе. Его взгляд скользнул по её плечу — там, где ткань туники потемнела от крови. — Ты ранена, — заметил он. — Я видел, как его клинок достал тебя. Тебе нужно уйти. Перевязать рану. Она рассмеялась — коротко, резко. — Это царапина. А вот ты… — она кивнула на его повязку, пропитанную кровью, — выглядишь хуже. — Я в порядке, — отмахнулся он. — Но ты… — Я останусь, — отрезала она. — Пока здесь есть те, кто нуждается в помощи. Пока есть те, кто пытается убить наших людей. Её голос звучал твёрдо, без тени сомнения. Онфруа посмотрел на неё долго, внимательно. Затем кивнул — не с покорностью, а с уважением. — Тогда я остаюсь с тобой. Они двинулись вперёд вместе — сквозь крики, звон мечей и ржание лошадей. Маргарет шла первой, её меч сверкал, отражая закатное солнце. Онфруа прикрывал её спину, его щит отбивал удары, которые она не могла увидеть. Сарацины наступали волнами. Одни падали под её клинком, другие отступали перед его неумолимой силой. Они сражались молча, но их движения были слаженными, как у единого организма. В короткой передышке между атаками Онфруа бросил: — Ты могла бы стать великим воином. — Я лекарь, — ответила она, вытирая кровь с лезвия. — И моя война — не за славу. — Но ты сражаешься, как будто родилась с мечом в руке. — Я родилась с ножом в руке, — поправила она. — Для разрезов, для швов, для вскрытия нарывов. Но когда нужно — он режет так же хорошо. Он усмехнулся, но тут же снова поднял щит — новая волна врагов приближалась. Маргарет не знала усталости. Её удары были точными, расчётливыми. Она не стремилась к красоте боя — только к результату. Меч входил в плоть, выходил, снова наносил удар. Один сарацин бросился на неё с криком, но она увернулась, ударила его в колено, затем — в шею. Другой попытался зайти сзади, но Онфруа встретил его щитом, а она довершила дело. Вокруг них падали тела, но они продолжали идти вперёд. В какой‑то миг она остановилась, тяжело дыша. Кровь стекала по её руке, но она не чувствовала боли. Онфруа подошёл, положил руку на её плечо. — Хватит. Ты сделала достаточно. — Нет, — она вырвалась. — Пока хоть один из наших стоит на ногах — я не уйду. Её глаза горели тем же огнём, что и в тот момент, когда она стояла над телом Ги де Лузиньяна. В них не было страха, только холодная, ясная решимость. — Ты безумна, — прошептал Онфруа, но в его голосе звучало восхищение. — Возможно, — согласилась она. — Но это безумие держит нас в живых. И они снова шагнули в бой — плечом к плечу, меч к мечу, жизнь к смерти. Потому что пока они сражались — битва не была проиграна.