Алтарь забытых мечтаний

Следующие пять дней обрели чёткий, почти ритуальный порядок — и в каждом его элементе сквозила неповторимая манера Маргарет. Утро начиналось с тренировочной площадки. Ещё до восхода солнца она появлялась там с мечом в руках — в простой льняной рубахе, волосы стянуты в тугой хвост. Движения её были резкими, отточенными: взмах, выпад, блок, поворот. Она рубила воздух с такой сосредоточенностью, будто перед ней стоял не призрак противника, а сама болезнь, которую нужно изгнать. Рыцари, подтягивавшиеся позже, невольно замедляли шаг, наблюдая за её тренировкой. Кто‑то качал головой: «Лекарь, а бьёт, как опытный воин». Кто‑то усмехался: «Если бы все медики так сражались, войны бы заканчивались быстрее». Потом – обратно в королевскую палатку. Но времени на долгие разговоры не было у обоих. Балдуин уже проснулся и ждал, сидя на постели, либо за столом со свитками. Маргарет подходила, вскрывала ампулу с антибиотиком, обрабатывала кожу спиртом, сопровождая свои действия колкими фразами. Её прикосновения были точными, почти холодными — но в них таилась странная, дразнящая медлительность. Балдуин фыркал, но не возражал. Он знал: за этой язвительностью — её способ держать дистанцию. Её броня. После укола — кухня. С такими «прекрасными» поварами Маргарет брала на себя готовку для всего лагеря: резала овощи, помешивала похлёбку, проверяла прожарку мяса. Её движения были быстрыми, почти резкими, но в них чувствовалась уверенность человека, привыкшего к тяжёлой работе. Когда еда была готова, она накладывала порции в три особые тарелки — для Тиберия, Онфруа и Балдуина — и несла их в шатёр для королевских трапез. — Ну что, ваши величественные персоны, — начинала она, скрестив руки на груди, — сегодня вам повезло. Я не добавила в похлёбку толчёных жуков, хотя очень хотелось. Видимо, настроение слишком хорошее. В ответ на подобные фразы Онфруа закатывал глаза и хохотал, Тиберий улыбался, а Балдуин сидел с невозмутимым лицом. Она толкала тарелку к Балдуину с нарочито громким стуком. — Ваше величество, это вам. Специально без яда — чтобы не обвинили меня потом в заговоре. Хотя, признаться, соблазн был. Балдуин качал головой, но в глазах его плясали смешинки: — Ты бы правда могла? — Могла бы, — отрезала она, ставя вторую тарелку перед Тиберием. — Но тогда пришлось бы лечить вас заново. А я устала от вашей неблагодарности. Она сделала паузу, оглядывая их по очереди, а затем добавила с притворной заботой: — Приятного аппетита, шакалы. И да, если вдруг почувствуете странное послевкусие — это просто специи. Или моя ненависть. Различать не умею, извините. После чего разворачивалась и уходила, оставляя за собой взрыв хохота Онфруа, сдержанную улыбку Тиберия и задумчивый взгляд Балдуина, который долго ещё смотрел на закрывшийся полог, будто пытаясь разгадать, сколько из её слов было шуткой, а сколько — правдой. День она проводила в лечебных палатках. С разведгруппы вернулись раненые — кто с порезами, кто с ушибами, кто с лихорадкой. Маргарет встречала их с холодным взглядом и твёрдым голосом: — Кто стонет — тому двойную порцию боли. Кто ноет — тому тройную. Я здесь не для утешений, а для лечения. Она обрабатывала раны, вправляла вывихи, давала снадобья — всё это с безжалостной эффективностью. Но за грубостью скрывалась точность: ни один пациент не оставался без внимания, ни одна рана — без обработки. — Почему вы так жестоки? — спросил однажды молодой воин, стиснув зубы от боли, пока она зашивала ему порез. — Потому что жалость — это роскошь, которую вы не можете себе позволить, — ответила она, не отрываясь от работы. — А я не могу позволить себе роскошь жалеть вас. Моя задача — сделать так, чтобы вы снова могли держать меч. Всё остальное — пустая трата времени. Но когда пациент засыпал, она задерживалась у его постели, проверяла пульс, поправляла одеяло — молча, без свидетелей. Вечер снова принадлежал Балдуину. Во время перевязок между ними неизменно разворачивалась тонкая игра — полунамёков, сарказма и едва уловимого флирта, спрятанного за маской профессиональной холодности обоих. Её пальцы скользили по его коже, проверяя заживление, и иногда — совсем ненадолго — задерживались на его запястье, будто случайно. Он ловил её взгляд, хотел что‑то сказать, но она всегда опережала его: — Всё в порядке. Спи. И ложилась рядом — не так, как раньше. Не спиной к нему, не на краю постели. Теперь она занимала место чуть ближе, лицом к нему, но сохраняя дистанцию. Достаточно, чтобы он чувствовал её тепло, но недостаточно, чтобы коснуться. ... Это утро выдалось пасмурным — серое небо нависло над лагерем, а воздух был пропитан влагой предстоящего дождя. Маргарет, как обычно, принесла три тарелки с горячей похлёбкой в королевский шатёр. Её шаги звучали резко, движения были отточенными — она явно не собиралась задерживаться надолго. С грохотом опустив тарелки на стол, она скрестила руки на груди и окинула троицу взглядом, полным едкой иронии. — Ну что, старперы, — усмехаясь, она их так назвала, хотя старше неё были Тиберий и Онфруа, а Балдуин ровесник. — Сегодня вы выглядите чуть лучше, чем вчера. Хотя, признаться, это не так уж сложно: вчера вы напоминали стаю облезлых ворон. Онфруа рассмеялся, откидываясь на спинку стула: — Маргарет, ты как всегда в ударе. Без твоих замечаний утро было бы пресным. Тиберий лишь приподнял бровь, но в глазах его мелькнуло предупреждение. А Балдуин промолчал, наблюдая за ней. — А если серьёзно, — продолжила Маргарет, не обращая внимания на их реакцию, — вы бы без меня тут все передохли от голода или отравления. Кто-то должен же следить, чтобы вы не ели сырое мясо или гнилые коренья. Балдуин, до этого молча наблюдавший за ней, резко поставил кубок на стол. Звук получился громче, чем он рассчитывал, и все трое обернулись к нему. — Довольно, Маргарет, — произнёс он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Твои слова перешли границу. Мы ценим твою помощь, но не стоит забывать, кто ты и где находишься. На миг в шатре повисла тяжёлая тишина. Даже Онфруа и Тиберий замерли, не зная, как вмешаться. — Что, ваше величество? Не нравится правда? — Она обернулась к нему, вскинув подбородок. Балдуин шагнул к ней, его взгляд был жёстким: — Не нравится, — ответил он твёрдо, поднимаясь. — Ты забываешься. Ты лекарь, а не судья. И пока ты находишься в этом лагере, будь добра помнить, кто ты и перед кем говоришь. Тишина снова повисла в шатре, тяжёлая и острая, как натянутый лук. Онфруа перестал улыбаться. Тиберий замер, наблюдая. На миг показалось, что она ответит ещё резче, что бросит что‑то, что разорвёт эту тонкую нить между ними навсегда. Но вместо этого она резко развернулась, схватила пустую посуду и шагнула к выходу. — Простите, что разочаровала, — бросила лекарша, но в голосе не было раскаяния, только холод. Она сделала шаг назад, бросив на него пронзительный взгляд.— Больше не буду утруждать вас своим присутствием. В конце концов, я всего лишь лекарь. И, видимо, лишняя в этом обществе. Развернувшись, она направилась к выходу из шатра. Полог качнулся, пропуская её, и через мгновение она исчезла, оставив после себя напряжённую тишину. — Это она что, так обиделась? — Тиберий молча поднял кубок, но пить не стал. Его взгляд был устремлён на дверь, за которой только что скрылась Маргарет. Онфруа медленно провёл рукой по лицу: — Женщины... С ними вечно так. Скажешь не то — в глазах лёд, промолчишь — в тишине упрёк. Ни слова не ступишь, чтобы не попасть в западню. Балдуин сжал кулаки, чувствуя, как внутри разгорается смесь раздражения и раскаяния. Он знал: он перегнул палку. Но и её слова ранили — не столько его гордость, сколько что‑то более глубокое, скрытое за маской королевского величия. ... Маргарет направлялась к лечебным палаткам с усмешкой на лице и высоко поднятой головой, в которой уже созрел план. «Хах, ну я еще им покажу, где моё место. Женщиной командовать вздумали» Весь день лекарша держалась в стороне. Когда она выходила из лечебных палаток — стремительной походкой, с опущенным взглядом, — то ловко избегала встреч с Балдуином, Тиберием и Онфруа. Рыцари, замечая её, пытались заговорить, но она лишь коротко кивала и ускоряла шаг, растворяясь среди шатров. Вечером она появилась в королевской палатке ровно в назначенный час. Движения её были чёткими, почти механическими: достала бинты, обработала и перевязала все раны без лишних прикосновений. Ни едкой усмешки, ни колкой фразы — только тишина и сосредоточенность. Балдуин наблюдал за ней, чувствуя, как внутри растёт тревога. Он привык к её сарказму, к острым словам, за которыми угадывалась живая, неукротимая натура. Теперь же перед ним была словно другая женщина — покорная, тихая, лишённая всякого огня. — Маргарет… — начал он осторожно, когда она уже собиралась уйти. — Ты в порядке? Она лишь кивнула, не поднимая глаз: — Всё хорошо, ваше величество. Спокойной ночи. И исчезла за пологом, оставив его в недоумении. Той ночью она не вернулась в его палатку. Спала в лечебном шатре, среди бинтов и снадобий, под приглушённые стоны раненых. Это тоже было частью её плана.