Алтарь забытых мечтаний

С утра Балдуин ждал её с непривычным волнением. Когда Маргарет вошла, он попытался поймать её взгляд, но она держалась отстранённо, деловито распаковывая инструменты. — Я хотел поговорить о вчерашнем, — начал он, стараясь подобрать слова. — Я не думал, что ты так… обидишься. — О, ваше величество, как я могу обижаться? — произнесла она ровным, почти безжизненным голосом. — Вы лишь напомнили мне о том, где моё место. Я всего лишь лекарь. И должна помнить об этом. Маргарет еле сдерживала улыбку, наблюдая за тем, как он искренне верит во всё происходящее, ещё не зная, что она издевается таким образом. «Надо же, какой редкий идиот. Не понимает, что я притворяюсь.. и на полном серьёзе думает, что я могу быть такой вежливой и покорной?» Её слова звучали так искренне, так покорно, что Балдуин на миг потерял дар речи. Он искал в её глазах хоть тень сарказма, хоть намёк на игру — но видел лишь смирение. И это пугало его больше всего. Он хотел возразить, объяснить, что не имел в виду ничего оскорбительного, но она уже закончила процедуру, собрала инструменты и направилась к выходу. — До вечера, ваше величество, — бросила она через плечо, прежде чем поклониться и исчезнуть за пологом. Балдуин остался сидеть, сжимая кулаки. В голове крутились мысли: «Где её острый язык? Почему она так изменилась?» Он не знал, что за этой показной покорностью скрывается её собственный план — план, в котором он должен был осознать, чего лишился, когда позволил себе резкость. И что настоящая Маргарет, конечно же, никуда не делась. Тиберий заметил Маргарет, когда она выходила из королевской палатки — сдержанная, почти безмолвная, с опущенным взглядом. Он шагнул навстречу, перехватив её у самого входа в лечебный шатёр. — Маргарет, — произнёс он, слегка приподняв бровь, в глазах горел вызов — Не желаешь скрестить мечи? В тот раз я не успел отыграться, как пришёл Балдуин и забрал всю твою энергию на себя. Она остановилась, но не подняла глаз. Её голос звучал ровно, почти монотонно: — Простите, но нет, господин Тиберий. Очень много дел с больными. Меч — неподобающее занятие для простого лекаря. Тиберий замер, словно не веря своим ушам. Он привык к её острым шуткам, к тому, как она парировала его вызовы насмешкой, как заставляла его смеяться даже в споре. Теперь же перед ним стояла другая женщина — покорная, лишённая всякого вызова. Он попытался поймать её взгляд, но она упорно смотрела в землю. — Ты… серьёзно? — спросил он, не скрывая удивления. — Ты никогда не отказывалась от поединка. Даже когда была уставшей или раненой. Маргарет едва заметно покачала головой: — Теперь моё место здесь. Среди больных. Я должна помнить об этом. Её слова звучали так искренне, что Тиберий невольно отступил на шаг. В её голосе не было ни тени сарказма, ни намёка на игру — только смирение, почти отрешённость. Это было настолько не похоже на привычную Маргарет, что он почувствовал, как внутри нарастает тревога. — Понимаю, — произнёс он наконец, стараясь скрыть замешательство. — Тогда… береги себя. Она кивнула, не говоря ни слова, и шагнула в шатёр, оставив Тиберия стоять в нерешительности. Он смотрел на колышущийся полог, пытаясь осознать, что только что произошло. Лекарша даже больше не приносила им еду, оставив их на произвол судьбы с поварами лагеря. ... Балдуин, Тиберий и Онфруа неспешно шли по лагерю, вдыхая свежий воздух и обсуждая грядущие события. Тени от облаков скользили по земле, предвещая перемену погоды — так же неуловимо, как и грядущие перемены в их судьбе. — Меньше недели осталось до конца перемирия с Салахаддином, — произнёс Балдуин, глядя вдаль. — А потом снова в бой. Тиберий кивнул, сжимая рукоять меча: — Да. И на этот раз он не будет столь великодушен. Нужно готовиться. Онфруа вздохнул: — Война — это всегда потери. Но без неё не бывает побед. Они замолчали, погружённые в мысли, пока взгляд Онфруа случайно не зацепился за фигуру вдалеке. Маргарет стояла у края лагеря, разговаривая с патрульным. Её движения были сдержанными, голос — ровным, а осанка — прямой. — Глядите, — тихо сказал Онфруа, кивая в её сторону. — Вот кто умеет вести переговоры. Балдуин, тебе бы стоило и с ней мирный договор заключить. А то гляди — объявит тебе войну. Балдуин лишь усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень беспокойства. Трое мужчин неспешно направились к Маргарет. Они подошли почти вплотную, но никто из них не решался заговорить первым. Слова словно застряли в горле — непривычная неловкость сковала их. Маргарет обернулась, заметив их присутствие. Её взгляд был спокойным, почти отстранённым. — Господа, — сказала она вежливо, чуть склонив голову. — Что случилось? Чем могу помочь? Тиберий, собравшись с духом, выдавил: — Ничего особенного. Просто… хотели узнать, всё ли у тебя хорошо. Она слегка улыбнулась — но это была не та улыбка, к которой они привыкли. Не насмешливая, не колкая. Холодная, почти официальная. — Всё хорошо, благодарю за беспокойство. Если вам больше ничего не нужно, позвольте мне вернуться к работе. Её слова прозвучали мягко, почти учтиво, но в них таилась такая ледяная отстранённость, что все трое невольно отступили на шаг. Она не повысила голоса, не сказала ни единого грубого слова — но её вежливость ударила сильнее любой резкости. Они молча отошли в сторону, наблюдая, как она продолжает разговор с патрульным, очарованно смотрящим на неё с огнём в глазах. Онфруа первым нарушил молчание, усмехнувшись: — Это она что, нас так «культурно послала»? Тиберий хмыкнул: — Скорее культурно убила. Балдуин покачал головой, не отрывая взгляда от её фигуры: — Нет. Она нас похоронила. «Господа. Она сказала Господа.» Она всегда называла их облезлыми воронами, волками, старперами или пьянчугами. В воздухе повисла тяжёлая тишина — каждый из них осознавал, что за этой показной покорностью скрывается что‑то большее. Что‑то, чего они пока не могли понять. ... Поздним вечером, когда лагерь уже погрузился в полумрак и лишь редкие факелы разгоняли тьму, Маргарет вошла в королевскую палатку. В руках — лоток с инструментами, на лице — привычная маска сдержанности. Балдуин сидел на постели, наблюдая за её движениями. В воздухе витало напряжение — не враждебное, а скорее настороженное, словно оба ждали, кто первым нарушит хрупкое равновесие. Он дождался, пока она закончит обрабатывать рану и наложит свежую повязку, затем осторожно произнёс: — Почему ты больше не остаёшься здесь на ночь? Маргарет не подняла глаз. Её пальцы аккуратно складывали использованные бинты, движения были точными, почти механическими. — Ваше состояние уже не столь плачевное, — ответила она ровным, почти безжизненным голосом. — Мне больше не обязательно находиться рядом с вами всю ночь. Она сделала паузу, укладывая инструменты в лоток. — Больные в лечебных палатках нуждаются в моём присутствии больше. Если вам вдруг станет плохо посреди ночи… — она наконец подняла взгляд, но в нём не было ни тепла, ни насмешки, — вы знаете, куда идти. «Он думает, что я имею ввиду идти в лечебные палатки, а я имею ввиду на три буквы» — думая об этом, она отвернулась, укладывая остатки мазей в сумку, чтобы он не заметил, как уголки её губ дрогнули. Балдуин почувствовал, как внутри что‑то сжалось. Её слова звучали вежливо, почти учтиво, но за этой вежливостью скрывалась ледяная отстранённость, от которой становилось не по себе. — Ты могла бы просто сказать, что злишься на меня, — произнёс он тихо. — Не обязательно играть в эту игру. — Я не понимаю о чем вы, ваше величество. — произнесла она с наивностью и без единой колкости. — Я просто выполняю свою работу. Вы ведь сами дали мне понять: я простой лекарь, не имеющий прав нарушать границы короля. Она больше не задерживала прикосновений, как раньше. Не проверяла теплоту кожи, не проводила пальцами по ранам, будто случайно касаясь мышц. Всё было быстро, чётко, без лишних движений. Когда она закончила, то шагнула к выходу, не дожидаясь ответа. — Спокойной ночи, — произнесла она, не оборачиваясь. И исчезла за пологом, оставив его в полумраке палатки — наедине с тишиной и вопросом, который он не решился задать вслух: «Когда всё это закончиться?» ... На следующее утро Маргарет появилась в королевской палатке с привычной деловитостью. Движения её были точными, почти резкими — но укол антибиотика она сделала аккуратно, без лишней боли. Ни слова, ни взгляда в сторону Балдуина — только сосредоточенность на процедуре. — Всё, — произнесла она, убирая инструменты. — До вечера. И вышла, не дожидаясь ответа. С тех пор она больше не появлялась на кухне. Еда для Тиберия, Онфруа и Балдуина теперь доставлялась обычными слугами — без колких замечаний, без язвительных комментариев о том, что «без меня вы бы тут все передохли». Маргарет полностью отстранилась от этой части своих обязанностей, словно очертив невидимую границу. Вечером лагерь собрался у костра. Пламя взмывало ввысь, озаряя лица собравшихся тёплым светом. Рыцари шутили, пересказывали байки, кто‑то наигрывал на лютне. Маргарет пришла не последней. Она не направилась к привычному месту рядом с Балдуином — напротив, опустилась у огня среди простых воинов, чуть в стороне от троицы правителей. Её появление вызвало оживление: рыцари тут же подвинулись, освобождая место, кто‑то протянул ей кружку с отваром. Она приняла её с лёгкой улыбкой, кивнула в знак благодарности. И вскоре вокруг неё уже царила оживлённая беседа. — А знаете, что самое забавное? — говорила она, откидывая голову назад, и огонь играл в её волосах. — Один воин как‑то уверял меня, что его рана не болит, потому что он «закалён в боях». А через час лежал, стонал и просил обезболивающее. Рыцари расхохотались. Кто‑то воскликнул: — И что вы ему сказали? — Что закалённость в боях не отменяет анатомии, — парировала она. — И что если он не перестанет геройствовать, то я сама его прикончу, чтобы не мучился. Смех стал громче. Маргарет рассказывала дальше — о смешных случаях, о нелепых оправданиях раненых, о том, как некоторые пытались скрыть травмы, боясь показаться слабыми. Её голос звучал живо, в нём вновь зазвучали те самые нотки сарказма и иронии, которые все так хорошо знали. Но теперь они были направлены не на троицу правителей, а на общие темы — безопасные, весёлые, объединяющие. Балдуин, сидя рядом с Тиберием и Онфруа, лишь наблюдал. Он видел, как она смеётся, как её глаза блестят в отблесках пламени, как рыцари слушают её, заворожённые её словами. Он чувствовал странную смесь облегчения и горечи: она снова ожила — но не для него. «Весело, значит.» Онфруа, проследив его взгляд, тихо произнёс с усмешкой: — Похоже, она нашла свою аудиторию. Тиберий кивнул: — И, кажется, ей там комфортнее. Балдуин промолчал. Он хотел было подняться, подойти к ней, сказать что‑то — но не нашёл слов. Вместо этого он остался на месте, наблюдая, как Маргарет, окружённая рыцарями, снова стала той самой Маргарет — острой, живой, неукротимой. Только теперь она была не с ним. Пламя костра мерцало, отбрасывая причудливые блики на лица собравшихся. Рыцари смеялись, подбадривали лекаршу, а она, сидя в кругу воинов, наигрывала на уде лёгкие, задорные мелодии. Под них звучали смешные частушки — то грубоватые, то остроумные, — и каждый куплет сопровождался дружным хохотом. Маргарет пела с неподдельной живостью, её глаза блестели, а улыбка была открытой, почти беззаботной. Она шутила, подначивала кого‑то из рыцарей, ловко парировала ответные реплики — и все вокруг словно заряжались её энергией Когда вечер стал клониться к концу и люди начали расходиться, Балдуин медлил. Он наблюдал за ней издалека, пока последние искры костра не начали угасать. Затем, собравшись с духом, подошёл. — Почему ты села не на своё место? — спросил он с лёгкой подколкой в голосе, ожидая привычного сарказма, острого словца, которое вернёт всё на круги своя. Маргарет обернулась. В её взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, почти покорная вежливость. — Моё место среди таких же простых людей, как и я, — ответила она тихо, без тени иронии. — Здесь мне… уместнее. Она не стала ждать его реакции. Подняла сумку, аккуратно перекинула ремень через плечо и направилась к королевской палатке — той самой, где её ждали инструменты, бинты и предстоящая работа. Балдуин на некоторое время ещё остался стоять на прохладном ночном воздухе. Ветер шевелил его волосы, а в ушах ещё звучал её голос — но уже не весёлый, а ровный, лишённый всякого огня.