Алтарь забытых мечтаний

Балдуин был собран, словно клинок перед ударом. Мысли — чёткие, слова — взвешенные. Завтрашние переговоры он намеревался провести без лишних церемоний: жёстко, с холодным расчётом, не тратя время на пустые любезности. Он знал: за каждым словом будет стоять сила, за каждым требованием — право. И он был готов забрать своё — любой ценой. Вечером, когда уже совсем стемнело, перед сном, он вместе с Тиберием обошёл край лагеря. Они говорили тихо, вполголоса, обсуждая завтрашний день: возможные уловки противника, ключевые требования, запасные ходы. Тиберий говорил что‑то о тактике ведения диалога, о том, как лучше выстроить аргументы, но Балдуин уже не слышал его. Он замер. Взгляд его устремился вдаль, туда, где под усыпанным звёздами небом вырисовывался силуэт всадника. Сначала — лишь тень, едва различимая в сумраке. Затем — очертания коня, белого, словно вырезанного из лунного света. И наконец — она. Рыжие кудри, подхваченные ночным ветром, пылали даже в полумраке, будто отблески далёкого костра. Она ехала прямо, уверенно, ни на миг не сомневаясь в пути. Ветер играл её волосами, развевал плащ, но она сидела в седле так, словно родилась для этого движения — свободного, неукротимого. Тиберий замолчал, заметив, как изменилось лицо Балдуина. Он проследил за его взглядом — и тоже замер. — Это… — начал он, но Балдуин уже шагнул вперёд. Он не бежал, не спешил — шёл с той размеренной решимостью, которая говорила громче любых слов. Каждый шаг приближал его к ней, к этому невероятному видению, возникшему на границе света и тени. Маргарет уверенно спрыгнула с коня. В тот же миг Балдуин рванулся к ней — не шагал, а почти бежал, хотя в каждом движении читалась сдерживаемая буря эмоций. Она тоже шагнула навстречу — без колебаний, с той непоколебимой уверенностью, которая всегда была ей свойственна. Он не просто обнял её. Он вцепился в неё с такой силой, будто боялся, что она растает, будто до последнего не верил, что это не сон, не видение, а живая, настоящая Маргарет. Его руки сжимали её плечи, спину, словно пытались убедиться: она здесь, тёплая, дышащая, целая. И она впервые позволила эмоциям взять верх – она прижала его к себе не с меньшей силой, словно выпуская все накопленные чувства за это время: всю тревогу, переживания, злость, радость, боль, грусть и.. что-то ещё. Наконец он слегка отстранился, но не отпустил — по‑прежнему держал за плечи, всматриваясь в её лицо, будто искал следы пережитого, проверял, всё ли с ней в порядке. В его глазах читалось столько невысказанных вопросов, столько сдержанного напряжения, что слова казались лишними. — Как ты… — начал он, но не успел закончить. Маргарет усмехнулась — коротко, с привычной иронией, но в этой усмешке не было ни капли злобы, лишь лёгкое подтрунивание. — А ты сомневался, что я вернусь из плена? — перебила она, приподняв бровь. — Судя по твоему лицу, ты точно не ожидал, что я сделаю это верхом на подарке самого Салахаддина. Балдуин на миг замер, затем выдохнул — то ли смех, то ли облегчённый стон. Его пальцы на её плечах чуть расслабились, но не отстранились. — Я… — он помедлил, подбирая слова, — не знал, чего ожидать. Но точно не этого. Маргарет улыбнулась шире, в глазах заплясали озорные огоньки. — Вот и хорошо. Пусть хоть что‑то в этой войне остаётся непредсказуемым. Она слегка наклонила голову, изучая его лицо — усталое, напряжённое, но теперь чуть светлее, будто тень тревоги наконец отступила. Тиберий, подошедший ближе, не сдержал усмешки. — Маргарет, от тебя каждый раз не знаешь, чего ожидать.. Маргарет улыбнулась шире, но взгляд её оставался прикованным к Балдуину. — Я всегда возвращаюсь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Особенно если меня ждут. ... Маргарет оставила коня в конюшне — Шамаль тихо фыркнул, будто прощаясь, а она на миг задержалась, погладив его по шее. Выйдя из полумрака конюшни, она остановилась, окинув взглядом лагерь. То, что она увидела, ударило холодком в грудь. Ещё недавно здесь звучали смех и песни, у костров собирались воины, делились историями, подшучивали над её острым языком. Теперь пространство казалось пустым, разорванным. Палатки стояли куцыми рядами, костры едва теплились, а между ними — слишком много свободного места там, где раньше толпились люди. Балдуин и Тиберий ждали её у входа в конюшню. В их взглядах читалось облегчение, но и тень усталости, которую было не скрыть. Как только Маргарет появилась, они разом повернулись к ней. — Больше половины… не вернулись, — тихо произнёс Тиберий с опущенной головой. — Те, кто был рядом с нами у костра — многие из них теперь… Он не договорил. Маргарет кивнула, сжав кулаки в складках плаща. — А Онфруа? — спросила она, и в голосе впервые проскользнула тревога. — Он жив? Тиберий медленно поднял голову. В его глазах отразилась боль, которую он пытался скрыть за маской спокойствия. — С момента сражения он так и не вернулся в лагерь. Но тела его тоже не нашли. — Он сделал паузу. — Мы искали. Спрашивали у всех, кто возвращался. Никто не видел его ни среди живых, ни среди мёртвых. Маргарет замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. «Не вернулся..» «Не нашли.» Это могло означать всё — и самое страшное, и хрупкую надежду. — Значит, нет ни подтверждения, ни опровержения, — произнесла она ровным голосом, хотя внутри всё сжалось. — Ни жив, ни мёртв. Тиберий кивнул, сжимая кулаки. — Мы не теряем надежды. Если он жив, он найдёт путь обратно. Онфруа не из тех, кто сдаётся. Балдуин шагнул ближе, глядя ей в глаза. — Ты знаешь его лучше нас. Он мог уйти в глушь, переждать, найти убежище. Он сильный. Она закрыла глаза на миг, пытаясь унять вихрь мыслей. Онфруа — шумный, неунывающий, всегда готовый пуститься в пляс или затеять спор — не мог просто исчезнуть. Не мог оставить их без следа. — Нужно искать дальше, — сказала она твёрдо, открывая глаза. — Пока нет тела — нет и правды. Тиберий кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Он знал: Маргарет не из тех, кто сдаётся. — Мы продолжим поиски, — пообещал он. — Но сейчас тебе стоит отдохнуть. Ты прошла через многое. Она покачала головой, и, не дожидаясь ответа, она развернулась, направляясь к лекарским палаткам, где могли быть те, кто вернулся с поля боя последними. Те, чью жизнь она еще могла спасти и заодно допросить их. Её шаги были решительными, а в глазах горел огонь — не ярости, но упрямой воли. Пока есть надежда, она не остановится. ... Поздней ночью, когда лагерь окончательно погрузился в тишину, нарушаемую лишь редкими окриками дозорных, Маргарет тихо вошла в королевскую палатку. В воздухе витал запах воска от догорающих свечей и едва уловимый аромат лечебных трав, который она принесла с собой. Балдуин уже лежал на краю постели, приподнявшись на локте. При виде её он молча кивнул, давая понять, что готов. Лекарша опустилась рядом, аккуратно разложила принадлежности и принялась за дело — движения её были все такими же точными и уверенными. — Я спросила всех раненых, кого только смогла найти. Никто не знает, что случилось с Онфруа. Ни видел его, ни слышал. Её пальцы на миг замерли, затем снова взялись за дело — сложили грязную ткань в корзину. Голос звучал ровно, но в нём сквозила тяжесть: — Если он уже третий день не возвращается… вряд ли он жив. Но надежды терять не стоит. Пока нет тела — есть шанс. Балдуин медленно повернулся набок, лицом к ней. В полумраке палатки его голубые глаза казались темнее, но взгляд был ясным, пристальным. Он долго смотрел на неё, словно пытаясь прочесть что‑то за маской спокойствия, которую она так умело носила. — Ты поистине невероятный человек, — произнёс он тихо. — То, что ты сумела выбраться из плена Салахаддина… это не просто удача. Это воля. И ум. Маргарет чуть приподняла бровь, и на губах её мелькнула ироничная усмешка. Она отложила лоток в сторону, выпрямилась, глядя на него с лёгким вызовом. — О, я не просто выбралась, — сказала она, усмехаясь. — Я ему там условия начала ставить. Балдуин не сдержал усмешки. В его глазах промелькнуло что‑то тёплое — не только восхищение, но и едва уловимая гордость. — Даже султану стоит тебя опасаться, — заметил он, и в голосе прозвучала не насмешка, а искренняя уверенность. — Пусть опасается. — Маргарет рассмеялась, коротко, но от души. Звук её смеха разнёсся по палатке, словно редкий луч света в этой тёмной ночи. Балдуин медленно потянулся к свече, стоявшей на низком походном столике у ложа. Пламя дрогнуло, зашипело и погасло, погрузив палатку в мягкий полумрак, прорезаемый лишь тусклым светом звёзд сквозь полотнище. — Завтра на рассвете я выезжаю на переговоры с Салахаддином, — произнёс он негромко, возвращая руку под одеяло. Голос звучал ровно, но в нём угадывалась тяжесть предстоящих решений. Маргарет замерла на миг, затем аккуратно отложила бинты и мази в лоток. Она не стала зажигать новую свечу — в этой приглушённой тьме слова казались искреннее, а мысли — яснее. — Я останусь, — сказала она просто. — Здесь ещё много тех, кому нужна помощь. Кто‑то только сегодня пришёл в себя, кто‑то до сих пор бредит от лихорадки. Нельзя их оставлять. Балдуин повернулся к ней полностью, опершись на локоть. В темноте он не видел её лица отчётливо, но чувствовал — она смотрит прямо на него. — Ты всегда выбираешь тех, кто в тебе нуждается, — заметил он без упрёка, скорее с тихой гордостью. — Даже когда сама едва держишься на ногах. Маргарет усмехнулась — тихо, почти беззвучно. — Если я упаду, ты меня поднимешь. А пока — я должна быть там, где могу помочь. Он не стал спорить. Вместо этого протянул руку, нашёл её ладонь в темноте и мягко сжал. Её пальцы были прохладными, но крепкими — такими же несгибаемыми, как и она сама. Они лежали молча, слушая ночную тишину лагеря: далёкие голоса дозорных, ржание лошадей, шелест ветра в полотнищах палаток. В этом шуме, обычно раздражавшем, сейчас было что‑то успокаивающее — знак того, что жизнь продолжается. Постепенно дыхание Маргарет стало ровнее, движения — расслабленнее. Она придвинулась чуть ближе, не говоря ни слова, но и не отстраняясь. Балдуин осторожно притянул её к себе, укрывая краем одеяла. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза, в последний раз выдохнув: — Вернись живым. Он прижал её крепче, чувствуя, как её тепло проникает сквозь усталость, сквозь тревогу, сквозь все те стены, которые он выстроил вокруг себя за годы войны.