Алтарь забытых мечтаний

Маргарет резко открыла глаза. Голова гудела, в висках пульсировала боль, а во рту ощущалась сухость. Она попыталась пошевелиться — и тут же поняла, что привязана к стулу. Оглядевшись, она с холодным спокойствием отметила: палатка, незнакомая обстановка, приглушённый свет масляной лампы. Это был не её лагерь. В углу стоял мужчина в мусульманском одеянии. Он заметил, что она очнулась, и шагнул ближе. — Где я? — спросила Маргарет ровным, почти безразличным голосом, хотя внутри всё сжалось от напряжения. Мужчина ответил что‑то на арабском — быстро, отрывисто. В его речи она уловила лишь одно знакомое слово: «Салахаддин». Она не дрогнула и не выдала страха. Лишь приподняла бровь, ожидая пояснений. Мужчина вышел из палатки. Через несколько минут он вернулся — не один. За ним следовал человек, чьё присутствие невозможно было не ощутить: властная осанка, спокойный, но пронизывающий взгляд. Салахаддин. Султан остановился перед ней, слегка склонил голову в знак приветствия и заговорил — с акцентом, но вполне разборчиво: — Приветствую тебя, лекарша. Я знаю, кто ты. Маргарет не ответила сразу. Она оценивала его — интонации, выражение лица, жесты. Она была спокойна и уверенна, ведь знала – паника ни к чему хорошему не приведёт. — С какой целью вы это сделали, и что вам от меня нужно? — спросила она прямо, без предисловий, а её глаза загорелись вражеским огнём. Салахаддин улыбнулся — не насмешливо, а с искренним уважением. — Я наслышан о твоих умениях. О том, как ты спасаешь людей от смерти. О том, как почти излечила короля Иерусалима от проказы. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучало нечто похожее на почтение. — Балдуин — достойный противник. Два года назад он одержал победу в нашей битве при Монжизаре, будучи ещё совсем ребёнком. Если бы у трона был не этот юноша, а кто-то другой, то Иерусалим давно бы стал нашими владениями. — Ошибаетесь. — отрезала она без единой капли страха. — Обязательно бы нашелся человек, который перерезал бы всех ваших воинов и всю вашу силу, за которой на деле скрываются лишь пустые слова. — О, о твоём языке, острее любого лезвия, я тоже наслышан. — ответил Салахаддин, улыбнувшись шире. — Я предлагаю сделку. Мой брат тяжело ранен. Смертельно. Я знаю, что ты можешь его спасти. — Вы думаете, я стану спасать жизнь врага? — Маргарет холодно рассмеялась. — Я замужем за графом Торона. И я не просто «лечу короля от проказы» своим антибиотиком.. я дала Балдуину присягу на верность. — Я дам тебе три дня, лекарша. Если слухи о том, что ты творишь чудеса, правдивы, и если ты сможешь спасти ему жизнь за это время, то я отпущу тебя и щедро заплачу. — Чудеса? — Маргарет смотрела султану прямо в глаза. — Вы, верно, решили, что раз волосы у меня цвета закатного пламени, значит, я по ночам шепчу над травами да призываю духов? Вынуждена разрушить ваши фантазии, но единственное колдовство, на которое я способна, — это заставить рану зажить там, где другие уже сложили бы руки. И делается оно не заклинаниями, а чистыми руками, острым ножом да бессонными ночами. Султан подошел ближе. — Я предлагаю тебе сделку, Маргарет. Ты делаешь всё, что можешь, чтобы спасти моего брата. Даёшь ему шанс, который никто другой дать не сумеет. Я дам тебе все ресурсы моего лагеря, любые снадобья, любые принадлежности. Если справишься.. я дам тебе самого быстрого и выносливого коня, на котором ты сможешь вернуться обратно. Девушка поняла, что находится в тупике. Единственный путь на волю – преодолеть гордость и сделать то, что он просит. Спасти жизнь его близкого человека. — Прежде чем мы обсудим условия, развяжите мне руки. Если вы хотите союзничества, а не вражды, — начните с этого. Салахаддин кивнул. Мужчина в одеянии подошёл и освободил её запястья. Маргарет медленно размяла пальцы, не сводя взгляда с султана. — Я осмотрю вашего брата, если это единственный способ для меня выбраться отсюда. Но не ждите чудес и не питайте себя ложными надеждами. Я лекарь, а не бог. — Ответила она, поднимаясь со стула. — И скажу сразу, я не личная прислуга, и не собираюсь выслушивать все ваши приказы. Салахаддин слегка приподнял бровь, внимательно разглядывая Маргарет. В его взгляде читалась не раздражение, а скорее заинтересованность — словно он изучал редкий, непредсказуемый феномен. — Ты слишком непокорна для женщины, — произнёс он спокойно, без осуждения, но с ноткой удивления. Маргарет не сдержала короткой, острой улыбки. Её глаза сверкнули. — А вы, султан, просто привыкли видеть безвольных женщин в парандже. Это, знаете ли, неизлечимый диагноз. Салахаддин на миг замер, затем неожиданно рассмеялся — искренне, с тёплым оттенком восхищения. — Остроумно. И смело. Но разве не в этом сила? В том, чтобы не сгибаться, даже когда обстоятельства против тебя? — Именно так, — подтвердила Маргарет, не опуская взгляда. — И если вы хотите, чтобы я помогла вашему брату, вам придётся принять, что я не стану молчать, когда считаю нужным говорить. Я не буду кланяться и не стану изображать покорность. Я — лекарь. И моя работа требует ясности ума и свободы действий. Салахаддин кивнул, его улыбка не исчезла, но в ней появилось что‑то новое — уважение, смешанное с признанием. — Хорошо. Ты получишь свободу действий. Но помни: время ограничено. Три дня. Если твой ум и твои руки справятся — ты уйдешь с честью и богатством. Если нет… — он сделал паузу, но не угрожающе, а словно напоминая о реальности, — …то никто не станет винить тебя. Маргарет выпрямилась, расправила плечи. — Я не нуждаюсь в оправданиях. Я просто делаю свою работу. И если ваш брат выживет — это будет не милость судьбы, а результат моих знаний и труда. — Тогда начинай. Он провёл её в соседнее помещение. Там, на низком ложе, лежал мужчина — бледный, измождённый, с глубокой раной на груди. Его дыхание было прерывистым, кожа — холодной и влажной. Маргарет подошла и взяла его запястье, проверяя пульс. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными суеты. Она достала из поясной сумки небольшой нож, протёрла его краем ткани, затем осторожно раздвинула края раны, осматривая повреждение. — Он потерял много крови, — констатировала она. — Но если я смогу остановить кровотечение и предотвратить заражение, у него есть шанс. Салахаддин стоял позади, молча наблюдая. В его глазах читалось нечто большее, чем просто надежда. Это было отчаяние человека, который не может потерять ещё одного близкого. Маргарет бросила холодный взгляд. — Мне нужны чистые ткани, кипячёная вода, настойка из полыни и немного мёда. И тишина. Если хотите, чтобы он выжил, — не мешайте мне работать. ... Спустя долгие часы напряжённой работы, когда свечи в палатке уже заметно оплыли, а воздух пропитался запахами трав, крови и кипячёной воды, Салахаддин вновь переступил порог помещения, где Маргарет ухаживала за его братом. Он остановился в тени, наблюдая. Лекарь сидела у ложа раненого, её пальцы ловко обрабатывали рану, движения были точными, выверенными — ни суеты, ни колебаний. Она не подняла головы, даже когда уловила его присутствие. — Как он? — спросил Салахаддин негромко, но в его голосе звучало неподдельное напряжение. Маргарет, не отрываясь от дела, ответила — холодно, с той особой язвительностью, которая резала острее клинка: — Если вы намерены стоять над душой и задавать пустые вопросы — лучше уйдите. Мне нужно сосредоточиться, а не отвлекаться на любезности. Салахаддин на миг замер, затем усмехнулся. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на восхищение. — Ты даже во время работы остаёшься непоколебимой, — произнёс он, не скрывая лёгкой улыбки. — Большинство людей в таких обстоятельствах становятся мягче. Или, по крайней мере, учтивее. Она наконец подняла взгляд — короткий, резкий, как удар. — Большинство людей не спасают жизни. А я спасаю. И для этого мне не нужно быть «учтивой». И раз уж вы пришли сюда навязывать любезности, будьте добры ответить и на мой вопрос, — произнесла она ровным, не допускающим возражений тоном. — Почему вы сейчас здесь, а не на поле боя? Что происходит там? Салахаддин чуть приподнял бровь, но не стал уклоняться от ответа. Он сделал несколько шагов ближе, но остановился на почтительном расстоянии, словно помнил её недавний выговор. — С самого утра до вечера шло беспощадное сражение, — начал он, и в его голосе проскользнула тень усталости. — Обе стороны бились с неистовой яростью. Больше половины наших воинов пали. Не меньше — из числа крестоносцев. Маргарет молча слушала, не перебивая. Её пальцы машинально продолжали перебирать инструменты, раскладывая их в нужном порядке — будто даже в разговоре она не могла полностью отвлечься от дела. — К закату стало ясно: ни одна из сторон не может взять верх, — продолжил Салахаддин. — И тогда было принято решение. Три дня перемирия. Отдых. А после — переговоры. Она коротко кивнула, будто отмечая про себя эту информацию, затем снова склонилась над раненым. — Переговоры, — повторила она скорее для себя, чем для него. — Значит, вы всё‑таки признаёте, что война не решается только мечом. Салахаддин усмехнулся, но без вызова. — Война решается всем: мечом, умом, терпением. Иногда — словами. На мгновение в палатке повисла тишина, нарушаемая лишь тихими звуками её работы. Затем Маргарет вновь заговорила — так же ровно, без лишних эмоций: — Тогда советую вам использовать эти дни с умом. Потому что после переговоров битва может стать ещё яростнее. Салахаддин кивнул, не споря. — Я знаю. Но пока — мы ждём. И надеемся. Он сделал шаг назад, давая ей вернуться к делу. Маргарет больше не смотрела на него. Её внимание снова полностью принадлежало раненому — и борьбе за его жизнь. ... Тем временем у крестоносцев. Солнце клонилось к закату, окрашивая поле боя в багряные тона. Балдуин въехал в лагерь во главе жалких остатков войска — меньше половины тех, кто утром вышел на сражение. Лица воинов были измождёнными, доспехи — в крови и грязи, глаза — потухшими. Он спешился, едва заметив движение у лечебных палаток. Кто‑то из раненых ещё брёл, опираясь на товарищей, кто‑то уже лежал на носилках, ожидая помощи. Лекари суетились, перебегая от одного страдальца к другому, но их рук явно не хватало. А главное — не хватало её. Балдуин замер на миг, вглядываясь в суету у палаток. В груди разрасталось тяжёлое, странное предчувствие. Маргарет не было среди лекарей. Не было нигде. Ни среди раненых, ни среди живых. «Похищена? Убита?» Он сжал кулаки, отгоняя образы, которые подкидывало воображение. Нет. Пока нет доказательств — нельзя допускать слабости. — Тиберий! — окликнул он, заметив фигуру друга у одной из палаток. Тот обернулся — лицо в ссадинах, плечо перевязано, но взгляд ясный. — Она не вернулась, — произнёс Балдуин без предисловий. — Маргарет. Тиберий помрачнел, молча кивнул. — Я тоже искал. Ни следа. Балдуин стиснул зубы. Времени на отчаяние не было. — Пошли гонца в лагерь Салахаддина. Пусть притворится торговцем — благо сейчас перемирие, подозрительных взглядов будет меньше. Нужно узнать: видели ли её. Если она у них… — он оборвал фразу, но оба понимали: если Маргарет в плену, это меняет всё. Тиберий кивнул, уже разворачиваясь, чтобы отдать приказ. — А если её нет у них? — спросил он, не оборачиваясь. Балдуин посмотрел вдаль, туда, где за горизонтом скрывался вражеский лагерь. — Тогда мы будем искать везде. Но сначала — туда. Он развернулся и направился к своей палатке, но на полпути остановился, оглянулся на лечебные палатки. Лекари всё так же суетились, но теперь их движения казались ещё более беспорядочными, ещё более отчаянными. Без Маргарет их усилия напоминали попытки удержать воду в ладонях. «Она не должна умереть. Только не она.» ... Рассвет едва пробился сквозь полотнище палатки — бледный, неуверенный свет коснулся лица Маргарет. Она лишь на пару часов позволила себе забыться тяжёлым сном, опустившись прямо на циновку у ложа раненого. Теперь же, едва ощутив первые лучи утра, она тут же поднялась, стряхнула остатки дремоты и вновь склонилась над больным. Его дыхание оставалось прерывистым, но уже не таким поверхностным. Пульс — слабый, но ровный. Она осторожно раздвинула края повязки: воспаление заметно уменьшилось, края раны начали стягиваться. Маргарет едва заметно кивнула сама себе — прогресс был, пусть и крохотный. «Второй день», — мысленно отметила она, смачивая чистую ткань в настое полыни. Первый день — день похищения — ушёл на первичную обработку, на борьбу с заражением, на то, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Тогда она работала без передышки, игнорируя боль в затёкших плечах, сухость во рту, голод. Только руки, только взгляд, только расчёт. Сегодня — второй. И он требовал не меньшей сосредоточенности. Нельзя было оставлять больного без присмотра ни на час: малейшее ухудшение — и все усилия пойдут прахом. Она нанесла целебную мазь, аккуратно зафиксировала свежую повязку, затем проверила запасы трав и настоек. Всё должно быть под рукой. Ни одной ошибки. Ни одного упущенного момента. В голове невольно пронеслось: «Завтра — третий день. Если он выживет, я вернусь домой». Эта мысль не принесла облегчения. Лишь холодную ясность. Она не обманывала себя: даже если Салахаддин выполнит обещание, её возвращение не будет безоблачным. Впереди — переговоры. Послезавтра. Между Балдуином и Салахаддином. Она отогнала эти размышления. Сейчас её мир сузился до этой палатки, до этого человека, до ритма его дыхания, до биения его сердца под её пальцами. Всё остальное — потом. Маргарет выпрямилась, размяла затекшую спину, затем снова взяла в руки нож — стерильный, острый — и приготовилась к новому этапу. День только начинался. А у неё было полно дел. ... Когда небо окончательно почернело и лагерь крестоносцев погрузился в ночную тишину, у входа в королевскую палатку послышались шаги. Балдуин, сидевший у походного стола рядом с Тиберием, резко поднял голову. Полог откинулся, и внутрь вошёл гонец — усталый, с пылью на одежде, но с живым огнём в глазах. Тиберий тут же выпрямился, а Балдуин молча указал на свободное место у стола. — Докладывай, — произнёс он сдержанно, но в голосе звучала напряжённая жажда новостей. Гонец перевёл дыхание, огляделся, словно ещё не веря, что вернулся в свой лагерь, и начал: — Я проник в лагерь Салахаддина под видом торговца пряностями. Меня не заподозрили — приняли за обычного купца, ищущего выгоду в перемирии. Никто не обратил внимания на мои расспросы, никто не стал следить. Балдуин кивнул, не перебивая. Тиберий скрестил руки на груди, внимательно слушая. — Подобраться близко к султану и его приближённым не удалось, — продолжил гонец. — Охрана строгая, доступ только для избранных. Но по лагерю ходят разговоры… Он сделал паузу, глядя на Балдуина, будто проверяя, готов ли тот услышать главное. — Говорят, что у Салахаддина тяжело ранен брат. И что сейчас его лечит некая лекарша — женщина, которую султан лично привёз из вражеского лагеря. Балдуин резко выдохнул. Пальцы, лежавшие на краю стола, сжались в кулаки. Тиберий тихо произнёс: — Это она. Маргарет. Балдуин не ответил сразу. Он закрыл глаза на миг, словно пытаясь удержать внутри бурю эмоций — облегчение, тревогу, гнев. Затем снова посмотрел на гонца. — Ты уверен, что это не слухи? Что это правда? — На сто процентов — нет, — честно ответил гонец. — Но разговоры идут уже второй день. Люди шепчутся, что эта женщина — не просто лекарь, а та, что почти излечила прокажённого короля. И если она справится с ранением брата султана, то получит свободу и щедрую награду. «Значит, ошибки быть не может. Это она.» Тиберий медленно провёл рукой по лицу. — Значит, она жива. И в плену. Балдуин поднялся, шагнул к карте, разложенной на столе, но не смотрел на неё. Его мысли были далеко — там, где сейчас находилась Маргарет. — Если это правда, — проговорил он наконец, — то у нас есть шанс. Переговоры послезавтра. Если Маргарет всё ещё будет у Салахаддина, я смогу потребовать её освобождения. — Но что, если он не согласится? — спросил Тиберий. Балдуин обернулся. В его глазах горела холодная решимость. — Тогда мы найдём другой путь. Но пока главное — знать, что она жива. Гонец молча отступил к выходу, давая им время осмыслить услышанное. Тиберий посмотрел на Балдуина. — Что теперь? — Ждать. И готовиться к переговорам. –ответил Балдуин, сжав кулаки. ... На утро третьего дня в палатах султана царила непривычная для военного лагеря атмосфера сдержанного ликования. Брат Салахаддина, ещё вчера казавшийся обречённым, теперь дышал ровно, лицо его утратило землистую бледность, а лихорадка отступила окончательно. Даже самые скептически настроенные лекари признавали: без вмешательства Маргарет он бы не выстоял. Маргарет, несмотря на усталость, держалась прямо. Под глазами — тёмные круги, руки дрожали от перенапряжения, но взгляд оставался ясным. Она подошла к Салахаддину, который молча наблюдал за её работой. — Моя часть уговора выполнена, — произнесла она без тени торжественности. — Он будет жить. Теперь с уходом за ним справятся и ваши лекари. Салахаддин долго смотрел на неё, затем медленно кивнул. В его глазах читалось неподдельное уважение. — Ты сдержала слово, лекарша. Все слухи о твоих умениях — правда. И я благодарен тебе за твою честность. Он сделал паузу, словно взвешивая слова. — Если когда‑нибудь ты захочешь посетить мои земли — ты будешь почётной гостьей. И если тебе понадобится помощь или убежище — ты его получишь. Маргарет приподняла бровь, в уголках губ заиграла ироничная улыбка. — Согласна на сотрудничество, — сказала она с лёгкой насмешкой, — но только при одном условии: в следующий раз, когда вам что‑то от меня понадобится, просто скажите об этом словами. Без похищений и стульев с верёвками. Салахаддин рассмеялся — искренне, с тем тёплым оттенком, который редко позволял себе на войне. — Принимаю условие. Он жестом подозвал слугу, который внёс тяжёлый мешок, звякнувший золотом. Затем указал на великолепного скакуна, стоявшего неподалёку: — Это тебе. Его имя — الرياح الشرقية (Шамаль) — Он сделал паузу, видя её вопросительный взгляд, и пояснил: — В переводе — «Восточный ветер». Думаю, это имя подходит твоей непокорной натуре. Маргарет подошла к коню, провела ладонью по блестящей шее. Животное фыркнуло, но не отстранилось. Она улыбнулась. — Благодарю. Она легко вскочила в седло, поправила поводья. Салахаддин шагнул вперёд, глядя на неё снизу вверх. — Шукран, — произнёс он тихо. — Это значит «спасибо», я знаю, — ответила Маргарет с усмешкой. — Надеюсь, вы действительно сказали только это, а не обозвали меня рыжей ведьмой. Салахаддин усмехнулся, слегка склонив голову. — Всё может быть. Они обменялись уважительными кивками — не как враги, не как союзники, а как два человека, которые поняли друг друга без лишних слов. Маргарет развернула коня, направившись за ворота лагеря мусульман. Шамаль тронулся с места легко, словно чувствуя её решимость. Впереди — долгий путь к лагерю крестоносцев, к Балдуину, к тому, что осталось незавершённым. Но сейчас она ехала с высоко поднятой головой, а ветер, подхватив её рыжие кудри, будто подтверждал: да, она — как восточный ветер. Непокорная, свободная, неукротимая.