Алтарь забытых мечтаний

Спустя неделю наступил тот самый день. Утро выдалось тихим, почти обманчиво спокойным. В покоях Маргарет царил сдержанный хаос: служанки сновали с полотнами, щетками и флакончиками духов, Изабелла лично проверяла каждую деталь наряда. Маргарет стояла перед зеркалом, пока ей затягивали корсет. Платье — алое, как цвет крови, — облегало фигуру, подчёркивая линию плеч и изгиб талии. Глубокий V‑образный вырез придавал облику дерзкую ноту, а тонкие золотые нити, вплетённые в ткань, мерцали при каждом движении. На плечах лежала лёгкая накидка из чёрного меха, закрывающая шею, но не вырез. Отдалённо напоминало то алое платье, подаренное ей в Иерусалиме, но это – куда более подходящее для балов, с пышной юбкой в пол. И более.. Опасное. — Ну что, — произнесла Изабелла, в последний раз поправляя складки на юбке, — все сойдут с ума от этого платья. Особенно если услышат, что за ним скрывается. Маргарет усмехнулась, глядя на своё отражение: — Пусть смотрят. Главное — чтобы не забывали, кто я. Изабелла кивнула, не скрывая одобрения: — Вы будете звездой вечера. Но помните: звёзды видны только в темноте. Не теряйте бдительности. — Не потеряю, — ответила Маргарет, беря в руки тонкие перчатки из лайковой кожи. — Ты остаёшься за главную. Если что‑то пойдёт не так — знаешь, куда слать гонца. — Знаю. И буду молиться, чтобы ничего не пошло не так. ... К полудню отряд был готов. Маргарет выехала в сопровождении стражи. Её лошадь — вороная кобыла с белой проточиной на морде — шла ровным, уверенным шагом. В воздухе пахло сухой травой и далёким дымком из деревенских очагов. Дорога вилась между холмами, поросшими оливковыми рощами, а вдали уже виднелись светлые стены Бельвуара, сверкающие под послеполуденным солнцем. Маргарет ехала молча, но её взгляд был острым, цепким. Она мысленно прокручивала имена гостей, о которых знала: кто из них склонен к интригам, кто — к откровенным речам, кто — к молчанию, таящему больше смысла, чем слова. ... К позднему вечеру, когда небо над Бельвуаром окрасилось в глубокие пурпурные тона, а в окнах замка засияли огни сотен свечей, Маргарет наконец прибыла во дворец. Она вошла в большой зал через высокие дубовые двери — медленно, с той неторопливой грацией, которая сама по себе приковывала взгляды. Под ногами раскинулся длинный ковёр из красного бархата, словно кровавая дорожка, ведущая к центру внимания. В тот же миг разговоры за столом стихли. Звон бокалов, смех, шёпот — всё замерло. Только шелест её платья, тяжёлого от шёлка и золотой вышивки, нарушал эту внезапную тишину. Её осанка была безупречна: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд — холодный, проницательный. Каждое движение выдавало не просто уверенность, а власть — ту, что не требует слов, чтобы быть признанной. А её наряд — алое платье с глубоким вырезом и туго затянутым корсетом — придавал облику дерзкую, почти вызывающую красоту. Это не была скромная роскошь — это был вызов, заявление, которое невозможно было проигнорировать. Из‑за стола поспешно вышел слуга — молодой, смущённый, но старающийся держаться достойно. Он склонился в поклоне: — Госпожа Маргарет, позвольте сопроводить вас к вашему месту. Ваше платье… оно придаёт этому вечеру… страсти. Она едва повернула голову, скользнув по нему взглядом, и ответила с лёгкой усмешкой: — И развратности, не правда ли? Слуга на мгновение замер, затем рассмеялся — сначала робко, потом громче, и этот смех будто разрядил напряжение, сковавшее зал. — Вы безошибочно находите слова, — пробормотал он, указывая ей путь. Маргарет двинулась вперёд, и все взгляды следовали за ней. Она не опускала глаз, не смущалась — лишь оценивала. Оценивала каждого, кто сидел за столом. По левую сторону стола сидели: Рафаэль — в тёмно‑синем камзоле, с лёгкой улыбкой на губах, будто заранее довольный эффектом, который произвело её появление; его сын Давид — бледный, взволнованный, взгляд его то и дело возвращался к её платью, к линии плеч, к рукам в тонких перчатках; чуть дальше — графиня Элиана, мать Давида, с холодным, изучающим взглядом, в котором читалось не одобрение, но и не осуждение — скорее, расчёт; рядом — сеньор из соседнего замка, которого Маргарет знала лишь по слухам: человек осторожный, но жадный до новостей. Справа расположились прочие почётные гости — лица размытые, но важные: купцы, рыцари, придворные. Их взгляды скользили по ней, оценивали, запоминали. А в противоположном конце стола, под балдахином, украшенным королевскими гербами, сидели Балдуин и принцесса Мария. Балдуин — бледный, с усталыми глазами, но с прямой спиной, как и подобает королю. Его взгляд встретил её без улыбки, но и без враждебности — скорее, с тем холодным интересом, с которым изучают редкое оружие. Принцесса Мария, напротив, смотрела с явным любопытством. Её платье — белоснежное, с жемчужной вышивкой — казалось воплощением чистоты рядом с алым огнём Маргарет. Но в её глазах не было осуждения — только восхищение и живой интерес. Как только Маргарет заняла своё место за столом, центр внимания мгновенно переместился к ней. Её алое платье, словно пламя, притягивало взгляды, а острый язык и бескомпромиссные суждения не давали никому расслабиться. Разговор за столом оживился. кто‑то спросил её о методах лечения лихорадки — она ответила с холодной ясностью, перечислив ингредиенты снадобий и объяснив, почему отвергает «народные» средства. Другой гость поинтересовался её мнением о новом торговом пути через Галилею — Маргарет парировала, указав на риски и предложив альтернативный маршрут. Третья дама, пытаясь уязвить, заговорила о «женской мягкости» в управлении — Маргарет рассмеялась и ответила: «Мягкость хороша для подушек, а не для власти». Смех, шёпот, переглядывания — всё это крутилось вокруг неё, как вихрь. Время от времени вопросы переключались на Балдуина. Его спрашивали о планах по укреплению границ, союзе с генуэзскими купцами, о грядущих реформах в налогообложении. Он отвечал сдержанно, но уверенно, взвешивая каждое слово. Маргарет не упускала шанса бросить вызов. Когда только наступала подходящая возможность, она задавала королю такие вопросы, которые могли бы любого поставить в тупик. Но он всегда находил решение и отвечал ей, не отводя взгляда. Балдуин почти не участвовал в дальнейшей беседе, но его глаза, глубокие и непроницаемые, продолжали изучать её. Он то и дело задерживал на ней взгляд — на линии её плеч, на движении губ, на том, как она смеётся, отвечая кому‑то другому. Но она делала вид, что не замечает этого. Она смеялась, шутила, парировала, поддерживала беседу с Рафаэлем, обменивалась колкостями с Элианой, но где‑то на краю сознания чувствовала его взгляд — тяжёлый, внимательный, будто он пытался разгадать её. Рафаэль, сидевший по левую руку от Маргарет, слегка наклонился к ней. В его глазах плясали отблески свечей, а на губах играла полуулыбка — не та учтивая маска хозяина пира, а что‑то более… личное. — Вы знаете, госпожа Маргарет, — произнёс он негромко, но достаточно внятно, чтобы окружающие уловили эту нотку, — я давно не встречал женщины, которая сочетала бы в себе столько… огня. Вашей смелости, вашего ума, вашей… — он сделал паузу, словно подбирая слово, — неотразимости хватило бы, чтобы покорить не один замок. — Опасные слова, Милорд, — усмехнулась она, наполняя пустой бокал вином, — Особенно, когда ваша жена сидит рядом. По залу прокатился сдержанный смешок — кто‑то оценил её остроумие, кто‑то нервно переглянулся. Элиана поджала губы, но промолчала. А в дальнем конце стола, под королевскими гербами, Балдуин тоже наливал себе вино, стараясь оставить на лице серьёзность, но уголки его губ предательски дрогнули. Это была не широкая улыбка, не смех вслух — лишь лёгкий изгиб губ, мимолетное смягчение строгого выражения лица. Но Маргарет уловила это. Рафаэль, будто не замечая напряжения, рассмеялся: — Вы безжалостны, госпожа Маргарет. Но, признаться, именно это в вас и восхищает. — Восхищение — вещь хрупкая, — парировала она, делая глоток вина. — Стоит перегнуть — и оно обернётся досадой. Балдуин снова улыбнулся — уже чуть шире, будто наслаждаясь этой словесной игрой. Он не вмешивался, не пытался перехватить разговор, но его взгляд больше не отпускал Маргарет. Он наблюдал — внимательно, вдумчиво, словно разгадывал загадку, которую она не спешила раскрывать. Он чувствовал: она изменилась с того момента, как стала править Тороном. Стала ещё более.. жестокой. Хоть он и думал, что хуже уже некуда, оказалось, есть куда. А она, в свою очередь, делала вид, что до сих пор не замечает ни его взгляда, ни скрытого смысла в его молчании. Она повернулась к Рафаэлю и, с лёгкой усмешкой, спросила: — Так что же, милорд, вы намерены покорять замки или довольствоваться тем, что уже имеете? Зал снова ожил — кто‑то засмеялся, кто‑то поспешил сменить тему. ... Когда слуги объявили час перерыва перед подачей десерта, зал мгновенно наполнился движением. Гости поднялись из‑за столов, разбредаясь по просторному помещению и выходя в коридоры и сад. Кто‑то продолжил оживлённую беседу у камина, кто‑то направился к окнам, чтобы глотнуть свежего воздуха, а самые неутомимые потянулись в сад — там, среди цветущих аллей, уже мерцали факелы и слышался тихий смех. Маргарет не спешила удаляться. Она оставалась в зале, легко скользя между группами гостей, поддерживая разговор то с одним, то с другим. С Рафаэлем она обменялась парой колких реплик о придворных нравах, заставляя его смеяться, с Давидом разговор шел сдержаннее. Он пытался заговорить о звёздах, о том, как прекрасен был сад при луне, но Маргарет, не скрывая иронии, оборвала его. С принцессой Марией разговор сложился неожиданно тепло. Принцесса, одетая в белоснежное платье с жемчужной вышивкой, подошла сама — робко, но с явным интересом. Она сдержано кивала, не скрывая страха и восхищения перед Маргарет, когда та спрашивала о её состоянии в первые дни после операции. Всё это время Балдуин наблюдал. Он не торопился подходить, но его взгляд следовал за ней — внимательно, цепко. Когда он наконец сделал шаг в её сторону, Маргарет словно случайно повернулась к другой группе гостей, увлекая их в разговор о лекарственных травах. Она не избегала его открыто — но каждый раз, когда он приближался, оказывалось, что она уже занята, уже вовлечена в беседу, уже ускользает. ... Позже, когда гости начали возвращаться к столу, Давид вновь подошёл к ней. В его глазах читалась нерешительность, но он собрался с духом: — Госпожа Маргарет… Если позволите, я бы хотел показать вам сад. Там сейчас особенно красиво. Она окинула его взглядом — не строгим, но оценивающим — и с лёгкой усмешкой ответила: — Пойдёмте. Но только если обещаете не заводить скучных разговоров о погоде. Давид рассмеялся: — Обещаю. Хотя, признаться, я не знаю, о чём ещё говорить с женщиной, которая, кажется, уже всё знает. — О, поверьте, — бросила она, направляясь к дверям, — есть вещи, о которых я не имею ни малейшего желания знать. И, оставив его гадать, что именно она имела в виду, Маргарет шагнула в прохладу ночного сада, где мерцали огни и шелестели листья. Там царила тихая, почти заговорщическая атмосфера: лунный свет пробивался сквозь листву, выстилая землю узорчатой мозаикой теней, а вдали, за извилистыми аллеями, мерцали огни факелов. Маргарет шла рядом с Давидом, не торопясь, но и не позволяя разговору стать праздным. Она задавала вопросы, парировала его реплики, держала беседу в том напряжённом ритме, где каждое слово требовало внимания. Они свернули за живую изгородь — и вдруг оказались лицом к лицу с Балдуином и Марией. Принцесса, закутанная в лёгкий шёлковый плащ, улыбнулась: — О, госпожа Маргарет… и Давид. Как приятно встретить вас здесь. Балдуин лишь сдержанно кивнул, и она ответила таким же коротким кивком, не размыкая губ. — Мы решили подышать воздухом, — пояснила Мария, слегка сжимая руку короля. — Его величество слишком долго сидит в залах. — Здоровье требует жертв, — сухо заметила Маргарет, — но иногда и жертвы требуют здоровья. Мария моргнула, не сразу уловив смысл, но затем рассмеялась: — Вы всегда говорите так… точно. Балдуин ничего не сказал. Он смотрел на Маргарет, словно пытался прочесть что‑то за её словами, но она уже повернулась к Давиду: — Пойдёмте дальше? Здесь слишком много людей для ночного сада. И они ушли, оставив королевскую чету в полумраке аллеи. ... Когда они вернулись во дворец, зал уже снова наполнился гостями. Все заняли свои места, слуги вносили подносы с десертом: фиги в меду, миндальные пирожные, засахаренные орехи и вино, охлаждённое до идеальной температуры. Маргарет опустилась на своё кресло, поправила складки платья, будто стряхивая с себя остатки ночной прогулки. Давид сел рядом — его лицо было бледным, но решительным. И вдруг, к изумлению всех присутствующих, он поднялся. В зале мгновенно стало тихо. Даже музыканты замерли, опустив инструменты. — Госпожа Маргарет, — начал Давид, глядя ей прямо в глаза. — Я долго думал… и понял, что не могу больше молчать. Я прошу вас стать моей женой. Его голос дрогнул лишь на последнем слове, но он выдержал взгляд, не отступил. По залу прокатился шёпот. Кто‑то ахнул, кто‑то переглянулся с соседом. Рафаэль приподнял бровь, Элиана сжала губы. Балдуин не шевельнулся, но его пальцы слегка сжались на подлокотнике кресла. Он сидел с таким видом, будто ему уже заранее было жалко Давида. Маргарет не спешила отвечать. Она медленно подняла бокал, сделала крошечный глоток, словно растягивала момент, чтобы все почувствовали его вес. Затем поставила бокал на стол, посмотрела на Давида — не с жалостью, не с насмешкой, а с холодной ясностью. — Давид, — произнесла она ровно, но с ноткой сарказма. — я восхищаюсь тем, что вы целую неделю морально готовились к этому моменту. Это достойно уважения. Она выдержала паузу. В зале не раздавалось ни звука. — Но я не хочу, чтобы вы потом жалели об этом решении. И уж точно не хочу слушать, как вы будете ныть, осознав, что связали жизнь с женщиной, которая не умеет быть тихой и послушной. Её слова не были грубыми — но они били точно в цель. Давид на мгновение замер, затем улыбнулся — чуть криво, но без обиды: — Я понимаю. Спасибо за честность. Он сел. Зал медленно оживал: кто‑то кашлянул, кто‑то поспешил заговорить о десерте, музыканты робко взяли первые ноты. А Маргарет, будто ничего не произошло, взяла пирожное с тарелки и спокойно откусила кусочек. ... После застолья. Гости постепенно перемещались к стенам зала, наблюдая за слугами, которые с деловитой поспешностью убирали столы и лишние предметы. Пространство преображалось: освобождалась площадка для танцев, расставлялись низкие столики с напитками, музыканты настраивали инструменты в дальнем конце зала. Воздух наполнялся предвкушением — лёгким шумом разговоров, смехом, звоном посуды. Маргарет стояла в стороне, у тёплого камина. В руке она держала бокал с вином — последний глоток праздника перед началом бала. Она не спешила присоединяться к оживлённым группам гостей, предпочитая наблюдать, оставаясь в тени. К ней подошёл Рафаэль — уверенно, с той лёгкой полуулыбкой, которая всегда выдавала его намерение завязать разговор не просто светский, а личный. — Госпожа Маргарет, — начал он, склонив голову, — скажите, вы уже решили, с кем будете танцевать первый танец? Она повернула к нему лицо, глаза блеснули — не тепло, а словно лезвие клинка на солнце. — А если я решу не танцевать вовсе? — ответила она. — Разве это не станет самой дерзкой выходкой вечера? Рафаэль рассмеялся: — Дерзкая выходка от вас? О, это было бы слишком предсказуемо. Она усмехнулась, но ответа не дала. Вместо этого подняла бокал, сделала глоток… и в тот же миг пальцы её сжались чуть сильнее, чем нужно. Бокал треснул. Осколки впились в ладонь, вино хлынуло на пол, алая струя смешалась с тёмно‑красной жидкостью. Маргарет едва дёрнулась, лишь коротко выдохнула: — Чёрт. Рафаэль мгновенно шагнул ближе: — Вы поранились! Позвольте, я… Он хотел взять её за руку, но она отстранилась — не резко, но твёрдо. — Это всего лишь стекло, — сказала она спокойно. — Ничего страшного. — Ничего страшного? — он посмотрел на её ладонь, где уже набухали капли крови. — Вы сжимаете бокал так, будто хотите раздавить его в пыль. Я восхищаюсь вашей силой, но, право, стоило бы быть осторожнее. — Это не моя сила, — парировала она, — а ваши бокалы слишком хрупкие. Она опустила взгляд на рану, затем на осколки у ног. Кровь стекала по запястью, оставляя тонкие следы на коже. — Мне нужно отлучиться. На кухню, в подвал — там найдётся чем перевязать. –Я пойду с вами, — тут же предложил Рафаэль. — Помогу. — Не нужно, — отрезала она, и в голосе прозвучала та же непреклонность, что и в её взгляде. — Я справлюсь сама. Останьтесь здесь. Бал скоро начнётся, и вам, как хозяину, стоит уделить внимание гостям. Он замер, хотел что‑то возразить, но увидел — спорить бесполезно. — Как скажете, — произнёс он наконец, отступая на шаг. — Но пообещайте, что вернётесь к началу. Маргарет ответила с ледяной усмешкой: — Обещать — значит связывать себя словами. А я предпочитаю оставаться свободной. Даже от обещаний. С этими словами она развернулась и направилась к двери, ведущей в подсобные помещения. Рафаэль остался на месте, сжимая и разжимая пальцы, будто всё ещё ощущал в них невесомость её руки.