Алтарь забытых мечтаний

Подвальная кухня встретила её тишиной и полумраком. Здесь не было ни шума бала, ни лицемерных улыбок, ни любопытных взглядов. Только тусклый свет масляных ламп, запах жареного мяса и свежеиспечённого хлеба, да холодные каменные стены. Маргарет подошла к очагу, где в углях дотлевали металлические пруты. Стянула перчатку, осмотрела рану: глубокая, неровная, кровь продолжала сочиться. Без колебаний схватила один из прутов, раздула угли, дождалась, пока металл раскалится до оранжевого свечения. Стиснув зубы, прижала раскалённый конец к ране. Запах палёной кожи, шипение, острая боль — она не издала ни звука, лишь пальцы впились в край стола. В этот момент дверь скрипнула. Она резко подняла глаза. На пороге стоял Балдуин. — Ну что, — бросила она, не убирая прут, — никогда не видел, как женщина сама себе боль причиняет? — Я хочу поговорить, — ответил он, шагнув внутрь. — Вижу, что ты меня избегаешь. И не хочу оставлять всё вот так. — О, — она усмехнулась, — неужели язык развязался спустя столько времени? Он сделал ещё шаг: — Я получил твоё письмо, и.. — А я получила «ответа не будет», — перебила она. — Даже пары строк не написал — что у тебя всё хорошо, что письмо дошло. Просто промолчал. Как будто тебе всё равно. Или словарный запас настолько скудный, что не знал, что ответить? — Не потому, что не знал, что ответить, — тихо произнёс он. — А потому, что боялся, если начну писать, то не смогу остановиться. Что напишу слишком много лишнего. Того, что лучше говорить наедине, а не в письме. Маргарет резко оторвала кусок льняной ткани, начала забинтовывать руку. Потом схватила со стола тарелку и швырнула в него: — Это не значило, что надо молчать! Он увернулся — тарелка разбилась о стену. — Написать пару сухих слов «всё хорошо» я тоже не хотел, — продолжил он. — Чтобы не обидеть тебя ещё больше. Она схватила следующую тарелку, метнула — снова в стену. Затем ещё одну. — А молчание, ты думал, меня не обидит?! — крикнула она. — Лучше уж пара сухих слов, чем… — Когда я получил твоё письмо, — перебил он, — внутри что‑то раскололось. Я скучал по тебе с такой силой, что… Маргарет резко перебила его. Её взгляд метнулся к столу: тарелок больше не было, остались лишь два ножа. Она схватила один — движение было молниеносным, почти инстинктивным. — Маргарет, послушай… — начал Балдуин, пытаясь остановить её словами. Но она уже размахнулась. Нож со свистом пронёсся в воздухе — в считанных сантиметрах от его лица, затем вонзился в деревянную балку у стены. Балдуин не отступил. Напротив — шагнул ближе, схватил её за руку, сжимая крепко, но без грубости. — Я молчал не из равнодушия, — сказал он, глядя ей в глаза. — Всё это полугодие я думал о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Я пытался найти слова, чтобы написать тебе, но боялся — боялся, что не смогу остановиться, что выдам слишком много. То, что должен сказать только при встрече. То, что… — он запнулся, но тут же продолжил твёрдо: — То, что я люблю тебя. — Слишком поздно! — выкрикнула Маргарет. Её пальцы сомкнулись на втором ноже. — Поздно уже что либо говорить! Она бросилась на него, повалила на пол. Секунду спустя уже сидела сверху, прижав лезвие к его горлу. Её дыхание было прерывистым, глаза пылали гневом — но в глубине зрачков таилось что‑то ещё, что‑то, чего она сама боялась признать. Балдуин не сопротивлялся — лишь смотрел на неё. Потом резко, с неожиданной силой, перевернул её на спину. Теперь он нависал над ней, всей силой удерживая её руки и прижимая их к каменному полу. Выхватил нож, швырнул в стену — тот застрял, дрожа, рядом с первым. Маргарет извивалась, билась, пытаясь вырваться. Но Балдуин держал её с такой силой, что все попытки были напрасны. — Отпусти! — крикнула она. — Не отпущу, — ответил он спокойно, но твёрдо. — Не пока ты не выслушаешь. — Я не люблю тебя! — выпалила она, глядя на него с вызовом. — А я вижу, что лжёшь, — тихо произнёс он. — Твои глаза говорят другое. — Я ненавижу тебя! — она снова рванулась, но его хватка была железной. —Да чтоб ты.. Он не дал ей закончить. Наклонился и поцеловал — крепко, настойчиво, так, что все слова застряли у неё в горле. Маргарет замерла. На миг её тело напряглось, будто готовясь сопротивляться, но затем — едва заметно — расслабилось. Её губы дрогнули под его губами, и она ответила на поцелуй. Балдуин отстранился, но хватку не ослабил — его пальцы твёрдо удерживали её запястья, прижимая к холодному каменному полу. Он находился сверху на ней: ни намёка на уступку, ни тени сомнения. Его грудь тяжело вздымалась, глаза не отпускали её взгляда. Свободной рукой он прикрыл ей рот, лишая возможности говорить, вырываться словами. В этом жесте не было жестокости — лишь отчаянная решимость досказать то, что копилось полгода. Маргарет не сдалась. Резким движением она впилась зубами в его ладонь — не играючи, а со злостью, до острой вспышки боли. Балдуин дёрнулся, инстинктивно отдёрнул руку. На коже проступили багровые полукружия укуса, чуть заметная капелька крови. Он отстранился и она воспользовавшись моментом, вырвала свои руки и резко села рядом, оправляя смятое платье. Её дыхание все еще было тяжёлым, щёки пылали, но в глазах уже не было слепой ярости — лишь холодная, колючая насмешка. — Не думала, что наш первый поцелуй будет… вот таким, — произнесла она, проводя тыльной стороной ладони по губам. В голосе звенел сарказм, но за ним скрывалась растерянность. — С захватом, укусами и кровью. Очень… романтично. Балдуин медленно провёл рукой по месту укуса, разглядывая следы зубов. На его лице мелькнула странная улыбка — не злая, не обиженная, а почти… восхищённая. — Ты всегда находишь способ напомнить, кто здесь главный, — сказал он тихо. — Даже когда, кажется, полностью в моей власти. — А ты всегда забываешь, с кем имеешь дело, — парировала она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Я не та, кого можно просто… заставить молчать, закрыв рот рукой. Маргарет, уже успокоившись, села напротив Балдуина, выпрямив спину и сложив руки на груди. В её взгляде больше не было злости — лишь холодная ясность и та особая сосредоточенность, с которой она обычно излагала самые болезненные истины. — С того самого дня, как я впервые вошла в твои покои полгода назад, — начала она ровным голосом, — я знала: это будет непросто. Ты смотрел на меня не как на лекаря, не как на советницу… а как на вызов. И я отвечала тем же. Каждый взгляд, каждое слово — будто остриё клинка. А потом… — она запнулась, но тут же продолжила так же твёрдо, — Потом Ги решил меня похитить, когда увидел, что моё лекарство работает, и тебе становится лучше. Потом пять дней темницы, побег.. Онфруа, который принял меня к себе, когда я начала ломится в его замок, лишь бы сбежать от Ги. Наш брак с Онфруа с железными прутьями вместо колец, который был заключён лишь ради того, чтобы я могла поехать на войну. К раненым, к нуждающимся.. К тебе. Маргарет перевела дыхание, вглядываясь в лицо Балдуина, будто искала в нём отголосок тех дней — дней, когда всё решалось на грани жизни и смерти, когда каждое решение было вынуждено и отчаянно необходимо. — Потом были ночи в палатке, под шум ветра, когда мы забывали, кто мы есть. Забывали о коронах, о долге, о врагах… Только ты и я. Мои песни у костра, через которые я жестко подкалывала тебя, и никто даже об этом не догадывался. И потом.. прощание перед моим отъездом в Торон. Ты тогда… — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — чуть не задушил меня своими объятиями. Как будто пытался удержать, не отпустить. А потом — молчание. Ни слова. Ни строчки. Всё это время я держала в себе то, что рвалось наружу. И это было… тяжело. Балдуин слушал, не перебивая. Его пальцы слегка сжались в кулаки, но он не отвёл взгляда. Он долго молчал, глядя на неё так, словно пытался удержать каждое слово, каждую ноту её голоса в памяти. Потом медленно, будто взвешивая каждую фразу, заговорил: — Ты говоришь, что я молчал… — его голос звучал тихо, но твёрдо. — А я думал, что слова здесь бессильны. Как можно выразить то, что разрывало меня изнутри, когда ты стояла на пороге моего покоя — не как лекарь, а как… сама жизнь, которой я не мог сопротивляться. Ты была вызовом, да. Но не потому, что противостояла мне — а потому, что пробуждала во мне то, чего я не мог себе позволить не только из-за проказы, но и из-за долга на моих плечах. Он подвинулся ближе, но не коснулся её — словно боялся спугнуть этот миг. — Когда Ги похитил тебя, я не спал ночами. Думал: если потеряю тебя — потеряю что‑то большее, чем союзника. Что‑то, без чего уже не смогу дышать. А потом ты пришла, вытащив меня с поля боя — с этим нелепым браком, с железными прутьями вместо колец, с решимостью, которая пугала и восхищала одновременно. Я знаю, что ты шла на войну не ради славы, а ради тех, кто нуждался. И ради меня. Балдуин опустил взгляд, словно боролся с чем‑то внутри себя, а затем снова поднял глаза — в них стояла непривычная для него откровенность. — Ночи в палатке… — он усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Ты права: мы забывали обо всём. О коронах, о долге, о врагах, и даже о границах. И твои песни у костра — я понимал их скрытый смысл, хотя никто вокруг и не догадывался. Ты подкалывала меня, но в этих словах была нежность. А я… я боялся признать, что нуждаюсь в ней. Он глубоко вдохнул, словно набираясь смелости. — Перед твоим отъездом в Торон я действительно чуть не задушил тебя в объятиях. Потому что знал: если отпущу — не будет пути назад. А молчание… — он сжал кулаки, — это не равнодушие. Это страх. Страх сказать слишком много — или слишком мало. Страх, что стройки в письме не передадут и сотой доли того, что я чувствую. Я не писал, потому что боялся. Боялся, что если начну — не остановлюсь. Что выдам всё, что хранил в себе. Что признаюсь, как сильно скучал. Как ненавидел себя за то, что не могу просто сказать: «Останься». Он на секунду замолчал, а потом взглянул ей прямо в глаза: — Ты даже не представляешь, что я чувствовал эти полгода, — произнёс он тихо. — Женщина, которая нашла лекарство от проказы, когда все лекари были бессильны. Женщина, опаснее огня. Ты не просто лечила тела — ты жгла души. Мою — в первую очередь. Маргарет усмехнулась, поднимаясь с пола. Её платье слегка помялось, волосы выбились из причёски — но в этой небрежности была своя грация. — Особенно в гневе и с ножом в руках, да? — бросила она с язвительной усмешкой. — Раз уж ты прижал меня к полу в столь неприличной позе пару секунд назад, может, поможешь поправить причёску? А то выгляжу, должно быть, как дикарка. Он усмехнулся в ответ, поднимаясь: — Дикарка, которая разбивает сердца и тарелки с одинаковым мастерством. Он подошёл сзади, осторожно провёл пальцами по её волосам, распутывая сбившиеся пряди. И вдруг замер — на шее, под прядями, блеснули застёжки. То самое ожерелье, подаренное им в лагере, в их палатке. Внутри него что‑то дрогнуло. — Ты его ещё носишь, — произнёс он почти шёпотом. Она чуть повернула голову, поймав его взгляд. — Помню обо всём, — сказала она спокойно. — О ночах в одной палатке под шум ветра. О войне, которую мы прошли вместе. — Она усмехнулась. — И, конечно, о том, как тащила тебя на себе, когда ты свалился с коня от лихорадки. — Я тоже никогда этого не забуду, — ответил он. — И не забуду, как ты чуть не отравила весь лагерь, когда готовила свой антибиотик от проказы. И себя заодно. Она рассмеялась — искренне, без тени насмешки. Звук её смеха эхом разнёсся по кухне, смягчая только что пережитое напряжение. — Зато лекарство сработало, — парировала она. — В отличие от твоих попыток объясниться. Он не ответил. Просто продолжал поправлять её волосы, касаясь их осторожно, почти благоговейно. В этом молчании было больше слов, чем в любом из их споров. Маргарет отстранилась, слегка повернув голову к приоткрытой двери, откуда доносились приглушённые звуки музыки. На её лице мелькнула ироничная улыбка. — Знаешь, — произнесла она негромко, — наверху, должно быть, уже десятый танец играют. Если мы тут задержимся, гости начнут шептаться, что король и его лекарь провалились под землю. Балдуин тихо рассмеялся, отступая на шаг. В его глазах заиграли тёплые искорки. — Пусть шепчутся. Хотя, признаться, не хотел бы давать придворным новые поводы для сплетен. Особенно когда речь идёт о… — он запнулся, подбирая слова, — о том, что касается только нас. Она вскинула бровь: — О, так ты всё‑таки признаёшь, что между нами есть «что‑то», достойное отдельного упоминания? — Я бы сказал — достойное того, чтобы его не превращали в предмет дворцовых пересудов, — парировал он с лёгкой усмешкой. Они обменялись взглядами, в которых смешались несколько чувств одновременно. Затем, словно по молчаливому согласию, принялись приводить себя в порядок. Маргарет поправила платье, стряхнув невидимые пылинки, провела руками по волосам, пытаясь вернуть им подобие причёски. Балдуин оправил камзол, поправил перевязь, машинально коснулся места укуса на ладони — там уже проступала лёгкая краснота. — Ты в порядке, пострадавший? — спросила она с насмешкой, заметив его жест. — Если ты не собираешься повторить это ещё раз – вполне, — ответил он с полуулыбкой. Она фыркнула: — Только если ты снова попытаешься закрыть мне рот рукой. Балдуин усмехнулся, поднял руки в жесте капитуляции: — Обещаю. Никаких попыток закрыть рот. Только честные слова и… первый танец на настоящем балу, если пожелаешь. Маргарет не дала ответа, а лишь загадочно на него взглянула, и они вышли из полумрака подсобных помещений на винтовую каменную лестницу, ведущую в бальный зал. Музыка становилась всё отчётливее — переливы лютни, мерный стук барабанов, лёгкий смех и шёпот гостей. Свет свечей пробивался сквозь арочные проёмы, рисуя на каменных ступенях причудливые блики. Когда они вступили в зал, пары уже выстраивались для нового танца. В толпе мгновенно заметили их появление. Среди любопытных глаз особенно выделялись обеспокоенные — принцессы Марии. Она подошла быстро, почти бесшумно, и остановилась перед ними. Взгляд её метнулся к забинтованной руке Маргарет, затем — к отметине на руке Балдуина. — Всё… в порядке? — спросила она, осторожно поглядывая на Маргарет, чуть понизив голос. Маргарет легко улыбнулась, словно речь шла о пустяке: — Всё нормально, принцесса. Не стоит меня так бояться — я не кусаюсь. Балдуин бросил на неё короткий, многозначительный взгляд. Маргарет тут же добавила с лёгкой усмешкой: — Если ситуация того не требует. Мария едва заметно выдохнула, но тревога в её глазах не исчезла полностью. Балдуин, словно почувствовав необходимость разрядить обстановку, кивнул в сторону небольшого стола с вином в углу зала. — Прошу прощения, мне нужно освежиться. — Он отошёл, оставив Маргарет наедине с принцессой. Мария чуть приблизилась, голос её стал тише: — Он много рассказывал мне о тебе. Сказал, что ты… необычная. Маргарет фыркнула, но в её смехе не было злости – лишь ирония. — Балдуин слишком много говорит. В этот момент музыка заиграла громче, пары начали двигаться в такт, а Балдуин, обходя их, вернулся к Маргарет. Окинув взглядом зал, он выпрямился, подошёл ближе и, слегка склонив голову, протянул ей руку. — Маргарет де Торон, Позвольте пригласить вас на танец. — произнёс он ровным, но тёплым голосом. Маргарет вскинула бровь, в её глазах вспыхнул знакомый лукавый огонёк. Она медленно перевела взгляд в сторону Марии, которая стояла рядом, наблюдая за ними со сдержанным вниманием. — Не будет ли ревновать твоя будущая невеста? — спросила она с язвительной насмешкой, чуть кивнув в сторону принцессы. Балдуин даже не обернулся. Его взгляд оставался прикован к Маргарет — спокойный, уверенный, без тени смущения. — Уверен, Мария поймёт, — ответил он, не понижая голоса. — Особенно если вспомнить, что ты — мой лекарь, спасшая не только мою жизнь от проказы, но и тем самым всё Иерусалимское государство. Мария, услышав это, лишь молча кивнула. В её жесте не было ни обиды, ни раздражения — лишь спокойное, почти благожелательное согласие. Она слегка улыбнулась, словно подтверждая: да, она понимает. И да, это действительно имеет значение. Маргарет положила ладонь на руку Балдуина, и он плавно вывел её в центр зала. Музыка тотчас изменилась — переливы лютни стали глубже, ритм барабанов — мягче, словно оркестр почувствовал особую напряжённость момента. Пары вокруг расступились, освобождая пространство. Взоры гостей скользили по танцующим, но ни Маргарет, ни Балдуин не замечали никого — только друг друга. Маргарет приблизилась к нему, делая плавный поворот, и в её глазах заиграл озорной огонёк. — Тебе повезло, что я уже научила тебя танцевать в тот вечер у костра во время похода. Иначе король Иерусалима опозорился бы перед всеми. — шепнула она так, чтоб это было слышно только ему. — Хотя, признаюсь, это было бы даже веселее. Он усмехнулся, крепче сжимая рукой её талию: — Ты не можешь помолчать даже в такие моменты? — А зачем? — она приподняла бровь. — Без этого наш танец потеряет половину очарования. Они продолжили кружиться — плавно, синхронно, будто давно разучили этот танец вдвоём, вдали от чужих глаз. В каждом движении, в каждом касании, в каждом мимолётно брошенном взгляде таилось больше, чем могли увидеть окружающие. Это была не просто грация — это была битва и примирение одновременно. В каждом касании таились взаимное уважение и неоднозначные чувства, — это был разговор без слов. Невысказанная боль, признания, затаённые обиды, нежность, спрятанная за насмешками, страсть, которую оба слишком долго прятали за масками гордости и долга — всё находило выход в ритме музыки, в плавности шагов, в едва уловимых прикосновениях. Балдуин слегка наклонил её в повороте, и на мгновение их взгляды встретились — без иронии, без масок. Только правда, которую они оба так боялись произнести вслух все эти пол года. Зал дворца дышал роскошью и напряжением. Сотни свечей в массивных канделябрах заливали пространство золотистым светом, отражаясь в позолоте лепнины, зеркалах и драгоценных камнях украшений гостей. Воздух был напоен ароматами: тонкими духами дам, воском свечей, лёгким запахом цветов, расставленных в высоких вазах вдоль стен. Каждый шаг Маргарет — уверенный, но изящный — подчёркивал её природную грацию. Она скользила по паркету, будто не касаясь пола: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд то озорной, то пронзительно серьёзный. Алое платье струилось за ней шлейфом пламени, золотые нити мерцали в свете свечей, а чёрный мех накидки мягко колыхался в такт движениям. Балдуин вёл уверенно, с королевской выправкой, но в его жестах читалась непривычная мягкость. Рука крепко, но бережно держала Маргарет за талию, второй он слегка сжимал её ладонь. Его осанка оставалась величественной, но в наклоне головы, в повороте плеч проступала та редкая расслабленность, которую он редко позволял себе на публике. Вокруг замерли другие пары — кто‑то остановился, чтобы не мешать, кто‑то нарочно замедлил шаг, наблюдая. Разговоры стихли, лишь изредка слышался шёпот, восхищённые вздохи или осторожные комментарии. Когда танец подошёл к концу, зал взорвался аплодисментами. Маргарет слегка склонила голову в реверансе, Балдуин склонился в поклоне. Их взгляды на мгновение встретились — снова без масок, снова с той же невысказанной правдой.