Алтарь забытых мечтаний

Они подошли к тяжёлым дубовым дверям королевских покоев. Тиберий толкнул створку — внутри было тихо, пусто, лишь слабый отблеск закатного солнца ложился на полированный стол. Маргарет вскинула бровь, окинув взглядом опустевшие покои: — Что, его величество испугалось моего прихода и сбежало? Тиберий сдержал улыбку, но в глазах мелькнул смех: — Вряд ли. Он должен был вернуться с собрания ещё час назад. Видимо, задержался. Он коротко поклонился и отошёл, оставив её одну у дверей. Маргарет переступила порог, и воздух тут же окутал её знакомыми запахами: пергамента, воска, старого дерева и едва уловимого аромата трав — тех самых, что она сама когда‑то добавляла в мази для Балдуина. Она медленно прошла внутрь, оглядываясь. Всё было на своих местах, а свечи слабо горели. Подойдя к рабочему столу, она опустилась в его кресло — высокое, с резной спинкой, всё ещё хранящее отголоски его присутствия. Перед ней лежали пергаменты с аккуратным, чётким почерком — отчёты, письма, наброски указов. Она провела пальцем по строкам, словно пытаясь прочесть не только слова, но и мысли, что скрывались за ними. На краю стола стоял наполовину опустошённый бокал с вином. Она взяла его, поднесла к губам, сделала глоток. Вкус — терпкий, с лёгкой горчинкой, — ударил в сознание, заставляя вспомнить всё до мельчайших подробностей. Вот она впервые готовит антибиотик, руки дрожат от усталости, но она знает: это спасёт его. Вот застолье при дворе — Агнесс наблюдает за ней холодно, но Балдуин улыбается, поднимая бокал в её честь. Вот крестовый поход: ночь, палатка, шум ветра за полотнищем, его рука на её плече, тихий разговор ни о чём и обо всём сразу. Вот утро, когда она просыпается первой, смотрит на его лицо в лучах рассвета и думает: «Я не позволю тебе уйти». Мысли оборвались резко — чьи‑то руки схватили её за плечи. Сильно, властно, с той самой уверенностью, с которой он всегда брал то, что считал своим. Сердце рухнуло в пятки. Она резко развернулась — и встретилась взглядом с ним. Балдуин. Его глаза — голубые, с отблеском усмешки — смотрели на неё так, будто он уже знал все её мысли. — Так‑так, — протянул он, не отпуская её плеч. — За эти полгода ты ещё научилась править государством и размышлять над укреплением стен? Она выдохнула — то ли с облегчением, то ли с раздражением — и резко встала, высвобождаясь из его хватки: — Если бы я правила, стены давно были бы неприступны. А ты, как всегда, опаздываешь. — Сегодня на совете король Иерусалима резко всем понадобился, и пришлось задержаться, — ответил он, садясь на кровать. — Но я ждал тебя. Было предчувствие, что ты появишься именно в этот день. Ровно полгода с тех пор, как мы завершили курс. Маргарет достала из сумки бинты, мази и инструменты, аккуратно разложив их на столике рядом с кроватью. Движения её были точными, привычными — будто и не было этих пяти месяцев разлуки. — На Руси учат вещам куда лучше, чем управлению государством, — бросила она, не глядя на Балдуина. Он усмехнулся, откинувшись на подушки: — И как прошло твоё путешествие за эти пять месяцев? Зная тебя, наверняка не без приключений. В его голосе звучала лёгкая ирония, но в глазах читалось неподдельное любопытство. Маргарет замерла на мгновение. Как объяснить ему, что эти месяцы она провела в другом времени? Что видела чудеса техники, о которых здесь и мечтать не смеют? Что ходила по улицам, где свет горит без свечей, а люди говорят друг с другом через крохотные коробочки? Нет. Это останется её тайной. — Не без приключений, — ответила она с усмешкой, наконец поднимая на него взгляд. — Но ты же знаешь: я всегда нахожу, чем себя занять. Она подошла ближе и беспрекословно начала снимать с него одежду, обнажая участки кожи, требующие перевязок. Она рассказывала случаи из больницы, но заменяя современные слова на понятные и существующие в двенадцатом веке. — Например, — продолжила она, нанося мазь на рубец у его плеча, — недавно мне пришлось ставить на место одного лекаря. Он утверждал, что кровопускание — лучшее средство от любой хвори. Даже от сломанной ноги. Балдуин усмехнулся: — И что ты сделала? — Заставила его перевязать сотню больных, не прибегая к своему любимому методу. Теперь он лечит травами и компрессами. И, кажется, даже начал понимать, что делает. Она перешла к другой ране, аккуратно очищая её и накладывая повязку. — А ещё был случай, — продолжила она с улыбкой, — когда в госпиталь притащили крестьянина с вывихнутой рукой. Так он, представь, боялся боли, что чуть не сбежал, пока я готовилась вправить ему сустав. Пришлось пообещать ему кувшин медовухи после процедуры. — Ты всегда умела найти подход к пациентам. — ответил он. — Даже к самым недалёким. — Они меня боялись, — с гордостью заметила Маргарет. — Весь госпиталь знал: если вдали коридора слышен стук каблуков — значит, будет больно, но потом станет лучше. Маргарет продолжала обрабатывать его раны — аккуратно, но с едва уловимой медлительностью, будто нарочно задерживая пальцы на тёплой коже дольше, чем требовалось. Каждое прикосновение было почти невесомым, но от этого — ещё более ощутимым. Она говорила — ровным, спокойным голосом, будто и не замечала, как участилось его дыхание, как напряжены его мышцы под её руками. — На Руси зимы суровые, — рассказывала она, нанося мазь на ссадину у его ключицы. — Снег лежит месяцами, а мороз такой, что воздух режет горло. Но знаешь, что удивительно? Там, среди этой белизны и холода, всё кажется… чище. Просветлённее. Балдуин слушал, не отрывая взгляда. В его глазах читалось что‑то детское — та самая искренняя, почти наивная жажда слушать, впитывать, верить каждому слову, как в сказку перед сном. — Не сомневался, что ты выживешь даже там, — тихо произнёс он. Маргарет улыбнулась — чуть криво, с привычной иронией, но в глубине её глаз мелькнуло что‑то тёплое. — Как бы тяжело ни было, у меня всегда было кое‑что, напоминающее обо всём случившемся… и о моей силе. Она на мгновение замерла, затем чуть оттянула край платья вниз — ровно настолько, чтобы обнажить шею и верхнюю часть груди. На бледной коже, в свете свечей, мерцало ожерелье — тонкая золотая цепь с изумрудами и рубинами в форме капель. Балдуин втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Ты его сохранила… — Конечно, — сказала она просто, не отводя взгляда. — Это был первый подарок, который ты сделал мне не как лекарю, а как человеку. Её пальцы на мгновение коснулись подвески, затем вновь вернулись к работе — к перевязке, к мазям, к тому, что она умела лучше всего. Но теперь между ними висело нечто большее, чем слова. Молчание стало гуще, наполненное воспоминаниями о том походе, о ночах у костра, о первом взгляде, о первом прикосновении — о том, что началось тогда и не закончилось до сих пор. Маргарет, словно вспомнив о чём‑то важном, прервала затянувшуюся паузу. — Я принесла тебе сувенир с моей родной земли, — сказала она, опускаясь на колени у своей сумки. Её пальцы ловко расстегнули застёжку, на мгновение скрылись в недрах сумки — и вот она уже держит в руках плюшевую бактерию проказы. Ту самую, что столько раз согревала её ладони в одиночестве. Балдуин, приподнявшись на локте, с любопытством уставился на серую колбаску в её руках. — Что это за странная заморская диковинка? — спросил он, слегка нахмурившись. — Игрушка для шутов? Маргарет усмехнулась, глаза её сверкнули привычной ехидной искрой. — О нет, — протянула она. — Это маленький зверь, живущий в твоей крови и пожирающий твоё тело. Просто его увеличили в миллион раз. На мгновение воцарилась тишина. Затем Балдуин громко рассмеялся – не с радостью, а с горькой иронией, понимая трагичность своего положения, и от того, что его великий ужасный палач стал безобидной мягкой игрушкой для детей. — Так вот ты какой, мой верный спутник, — произнёс он, осторожно взяв плюшевую бактерию в руки. — Ты кажешься слишком мягким для того, кто однажды лишил меня возможности держать меч. — На протяжении всего лечения мы так много обсуждали это маленькое злобное существо, — продолжила Маргарет, наблюдая, как он вертит игрушку в пальцах, — что я не сомневалась: тебе будет интересно на него посмотреть. Она наклонила голову, рассматривая игрушку под новым углом. — Когда мне на родине подарили эту бактерию лепры, она сразу напомнила мне тебя. Даже цвет такой же серый, как та маска, которую ты носил. — Она сделала паузу, лукаво прищурившись. — Вижу, мои «профилактические» беседы о вреде её ношения всё же возымели действие. Ты сейчас без неё. Балудин все еще вертел в руках плюшевую бактерию, но поднял взгляд на лекаршу, криво усмехнувшись: — После такого кошмара я даже и думать не смел все эти пять месяцев о ношении маски. Слишком живо представилось, как мой «верный спутник» одобрительно кивает, глядя, как я сам себя удушаю. Маргарет приподняла бровь, в глазах её заплясали насмешливые искорки. — Поверим на слово, — протянула она, слегка наклонив голову. — Но если вдруг ты всё же подумывал о ней — предупреждаю: я всё равно узнаю. И тогда тебе не поздоровится. Она демонстративно похлопала по сумке, где лежали её инструменты, и добавила с притворной заботой: — У меня ведь есть способы выведать правду. Например, очень острые. Балдуин рассмеялся — на этот раз искренне, без тени горечи. — Ты неисправима. — А ты ожидал чего‑то другого? — Маргарет выпрямилась, скрестив руки на груди. — Теперь твоя очередь. Рассказывай, что тут происходило без моего присутствия. Сколько восстаний и революций было против тебя за эти месяцы? Удалось ли кому‑нибудь хотя бы ненадолго свергнуть короля с престола? Балдуин покачал головой, всё ещё улыбаясь: — Ни одного. Хотя, признаюсь, было пару моментов, когда я всерьёз задумывался, не объявить ли амнистию всем недовольным — просто чтобы сэкономить силы на подавление бунтов. — И что же остановило? — расстроенно спросила она. — Здравый смысл. И осознание, что тогда пришлось бы казнить половину двора. — Он сделал паузу, задумчиво разглядывая бактерию. — Думаю, Тиберий успел рассказать тебе хотя бы одну новость. — О да, хоть и одну, но за то какую, — кивнула Маргарет, чуть прищурившись. — О твоей очень доброй матушке и её решительных мерах в отношении французской принцессы. Выгнала Марию из дворца — и, судя по всему, не без причины. Балдуин вздохнул, отложил игрушку и провёл рукой по лицу, словно стряхивая наваждение. — Причина всегда одна — страх за престол. Агнесс видит угрозы там, где не видят другие. Но… — он поднял глаза на Маргарет, — я не стану её осуждать. Она делает то, что считает нужным. Как и ты. Маргарет откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и с притворной печалью покачала головой. Лицо было серьёзное, а глаза, однако, говорили о другом. — Как жаль, — протянула она с преувеличенным сожалением, — что ваш брак с французской принцессой так и не состоялся. А значит, и брачная ночь тоже… Пропала такая возможность проверить, пригодился ли мой совет насчёт иконы у кровати. Балдуин замер, явно пытаясь сдержать реакцию. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли смех, то ли смущение, — но он быстро взял себя в руки, ответив с лёгкой усмешкой: — О, не стоит так сокрушаться. Возможно, это и к лучшему. Представь, если бы я последовал твоему совету и поставил икону у ложа… Она бы подумала, что король Иерусалима решил превратить брачную ночь в молитвенное бдение. Маргарет фыркнула, не скрывая насмешки: — Ну, по крайней мере, это было бы оригинально. И куда благочестивее, чем половина придворных сплетен, которые крутятся вокруг твоего имени. — Ты всегда находишь повод для шутки даже в самых… неоднозначных обстоятельствах. — Это была не шутка, — возразила Маргарет, приподняв бровь. — Я ведь серьёзно советовала. Икона — отличное средство от бессонницы и тревожных мыслей. Особенно когда рядом лежит человек, которого ты едва знаешь, а за стенами дворца плетут интриги. — И ты полагаешь, это помогло бы? — с лёгкой иронией спросил Балдуин. — Конечно! — Маргарет наклонилась вперёд, изображая полную уверенность. — Во‑первых, молитва успокаивает нервы. Во‑вторых, если смотреть на лик святого достаточно долго, можно убедить себя, что это и есть твой супруг. Экономия эмоций, знаешь ли. Балдуин покачал головой, всё ещё улыбаясь: — Ты невыносима. Даже после всех этих месяцев разлуки ты остаёшься такой же — острой на язык, неумолимой в своих убеждениях и… — он сделал паузу, подбирая слова, — совершенно незаменимой. — О, не льсти мне. Я всего лишь человек, который знает, как заставить других делать то, что нужно. Это мой способ сохранять равновесие, — парировала Маргарет, подходя ближе. — Иначе как бы я выдерживала твоё королевское величие? Он посмотрел на неё, сдерживая улыбку. — Возможно, именно поэтому я до сих пор тебя не прогнал. — О, как великодушно, — фыркнула Маргарет. — Хотя, признаюсь, я уже начала волноваться. Вдруг ты всё же решишься на брак и избавишься от моего навязчивого присутствия. — Даже если решусь, — ответил Балдуин с усмешкой, — ты всё равно найдёшь способ вломиться в мои покои со своими уколами, и комментариями, куда более острыми, чем игла. Бросив на него неоднозначный взгляд, Маргарет подошла к кровати, аккуратно собирая оставшиеся бинты и складывая их в сумку. Движения её были точными, почти ритуальными — привычная завершённость процедуры. Балдуин наблюдал за ней украдкой, следя за каждым поворотом её головы, за тем, как падает свет на её лицо, как перекатываются мышцы под тканью платья при каждом движении. Когда она развернулась, чтобы уйти, он резко протянул руку, схватил её за запястье и притянул к себе. Его руки сомкнулись вокруг её талии железной хваткой — резко, властно, без возможности возразить. Матрас прогнулся под её весом, когда она оказалась сидящей на нём — поза не особо соответствующая «королевскому воспитанию», но вполне в духе их извечного противостояния. — Уже собираешься уйти? — спросил он с напускной строгостью, удерживая её за талию. — Разве лекарю подобает так небрежно заботиться о своих пациентах? Оставлять их на ночь наедине с такой страшной бактерией? Маргарет вскинула бровь, не пытаясь вырваться, но всем видом демонстрируя лёгкое раздражение: — Уверена, что ты вполне уживёшься с этой бактерией в одной кровати. А вот со мной — вряд ли. Балдуин лишь усмехнулся, не ослабляя хватки. Его пальцы твёрдо держали её, не позволяя отстраниться. — Я ещё не обсудил с тобой все вопросы по поводу лечения, — произнёс он с нарочитой серьёзностью, но в глазах плясали огоньки. — Когда пациент наглеет и хватает лекаря, это не способствует ускорению выздоровления, — парировала Маргарет, пытаясь придать голосу строгость, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — А как насчёт твоего «синего яда»? — с явной насмешкой спросил Балдуин. — Почему ты не уколола меня им? Или боишься, что я не выдержу твоей «терапии»? Маргарет склонила голову, изображая глубокую задумчивость, затем ответила с той же язвительной интонацией: — Завтра. Антибиотик стоит колоть утром — так он лучше усваивается. И не только лекарство, — добавила она с многозначительной усмешкой. — Утренний свет тоже полезен для здоровья. Балдуин слегка наклонил голову, глядя на неё с той особой внимательностью, от которой пробегали мурашки по спине. — Мой настоящий антибиотик — не этот синий яд, — произнёс он тихо, но твёрдо. — А ты. Маргарет на мгновение замерла, затем рассмеялась — коротко, с привычной иронией, хотя в глазах мелькнуло что‑то неуловимое. — Чего это ваше величество на такие речи потянуло? — спросила она, приподняв бровь. — Вроде бы ты выпил лишь полбокала, а язык развязало так, будто всю бутылку. Или я о тебе чего‑то не знаю? Может, этот бокал до этого наполнялся десять раз? Балдуин взглянул на пустой бокал, стоящий на столе, и усмехнулся. — Не настолько я люблю вино, как ты, — парировал он, кивая на бокал. — Раз допила за мной до конца… Или это было «героическое спасение короля Иерусалима», чтобы он остался в здравом уме? Маргарет выпрямилась, глядя на него с нарочито строгим выражением лица. — О, так ты ещё и обвиняешь меня в чрезмерной заботе? — В глазах её по‑прежнему плясали насмешливые искорки, но тон стал властным, не терпящим возражений. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты намеренно ищешь повод задержаться в постели — лишь бы избежать государственных дел. Она попыталась высвободиться из его рук, но Балдуин лишь крепче сжал пальцы на её талии, не позволяя отстраниться. Маргарет бросила на него предупреждающий взгляд. — Если ты сейчас же не отпустишь меня, — сказала она, приподняв подбородок, — придётся вколоть тебе укол прямо сейчас. И не антибиотик от проказы, а снотворное. Чтобы ты наконец‑то перестал болтать и дал мне спокойно уйти. Балдуин рассмеялся, но хватку не ослабил. Его хватка была королевской — чёткой, непререкаемой — как у человека, привыкшего не просто удерживать, а контролировать. — Угрожаешь мне, лекарь? — спросил он, слегка наклонив голову. — А что скажет двор, если узнает, что ты применяешь силу к королю? — Двор скажет, что король сам напросился, — парировала Маргарет, снова пытаясь отстраниться. — И что я действую исключительно в интересах его здоровья. Потому что бессонница от чрезмерного красноречия — это серьёзное заболевание. Её пальцы невольно коснулись сумки с инструментами, лежащей рядом на кровати, и Балдуин наконец‑то разжал руки, позволяя ей отстраниться. Он слегка откинулся на подушки, но взгляд не отрывался от Маргарет. — Так ты всё же уйдёшь в свои покои? — спросил он, приподняв бровь. В голосе звучала лёгкая насмешка, но и нечто большее — будто он всерьёз пытался разгадать её намерения. — Твоя непокорность поражает. Даже когда король Иерусалима приказывает тебе остаться. Маргарет остановилась у двери, обернулась через плечо. В полумраке её глаза блеснули — то ли от смеха, то ли от скрытого вызова. — Уйду? Нет, почему же, — произнесла она с лёгкой улыбкой. — Кто‑то же должен проследить, чтобы король не сбежал ночью от предстоящего утреннего укола или от присутствия такой «страшной» бактерии с ним в одних покоях. Но сначала загляну к себе — разложить вещи, посмотреть на них снова спустя полгода. Всё‑таки приятно осознавать, что они никуда не исчезли за это время. Балдуин усмехнулся, скрестив руки на груди. В его взгляде проступила привычная королевская властность, приправленная изрядной долей иронии. — Значит, ты возвращаешься не ради меня, а ради долга? — произнёс он с нарочитой серьёзностью. — Как же это… по‑лекарски. — Именно так, — подтвердила Маргарет, уже переступая порог. — Долг прежде всего. Даже если пациент излишне разговорчив. Она вышла из покоев, и дверь тихо закрылась за ней. В коридоре царила тишина, лишь далёкие шаги стражи да шелест ночного ветра напоминали о жизни дворца. Маргарет шла ровным шагом, но внутри всё ещё пульсировало от их разговора. «Всё идёт по плану», — думала она, спускаясь по лестнице к своим покоям. — «Не бросилась обнимать его при первой встрече. Не сказала ни слова о чувствах. Не показала слабости». В своих покоях она первым делом подошла к балкону и распахнула ставни. Ночной воздух, напоённый ароматами цветущих садов и прохладой пустыни, окутал её. Она глубоко вдохнула, словно пытаясь впитать в себя это мгновение — момент тишины перед новой бурей. Затем, не теряя времени, принялась раскладывать вещи. Сумка раскрылась с тихим шорохом, и на стол легли аккуратно сложенные ткани, склянки, свитки – всё то, что и должно было лежать в ее сумке. На дне – одежда. То самое любимое изумрудное платье, ночная сорочка, одежда для тренировок и алое платье. Все самое необходимое. А остальные её наряды – в Тороне. Переодевшись в тонкую ночную сорочку, Маргарет ещё раз окинула взглядом комнату. Всё было на своих местах, но ощущение пустоты всё же витало в воздухе — как напоминание о том, что эти стены хранили лишь одиночество последние месяцы. Она погасила свечу, оставив лишь тусклый свет лунного луча, пробивающегося сквозь окно. Затем тихо вышла в коридор, направляясь обратно к королевским покоям. Тёмные своды дворца словно шептали ей вслед, но она шла уверенно. Маргарет тихо приоткрыла дверь в покои Балдуина. В комнате царил полумрак — свечи уже были потушены, и лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, вырисовывал на полу причудливые узоры. А на тумбочке у кровати лежала бактерия, которую тоже освещал лунный свет. Балдуин лежал неподвижно, но она сразу поняла — он не спит. Его дыхание было слишком ровным, слишком осознанным для спящего человека. Маргарет бесшумно приблизилась к кровати. Она никогда прежде не спала на этом ложе — королевском, огромном, с балдахином из тяжёлой парчи. Опустившись на край, она невольно отметила, насколько матрас мягкий и податливый, словно создан для безмятежного сна. — Надо признать, — начала она с привычной язвительной ноткой, — на этой кровати места побольше, чем на той в палатке. Значит, у тебя есть все шансы не проснуться на полу. Балдуин не сразу ответил. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь отдалённым стрекотом цикад за окном. Затем он повернулся к ней, и в лунном свете его глаза блеснули — то ли от смеха, то ли от скрытого раздражения. — Ты всегда находишь, к чему придраться, — произнёс он негромко. — Даже к королевскому ложу. — Я лишь констатирую факт, — парировала Маргарет, устраиваясь рядом и подтягивая к себе край покрывала. — Больному важно выспаться. А если он будет ворочаться и занимать всё пространство, сон вряд ли будет крепким. — Я уже понял, ты здесь ради моего здоровья. — протянул он, переместившись поближе, чтобы видеть её лицо. — Значит, не зря я уберегла Ваше величество от окончательной потери рассудка, когда допила вино вместо тебя, — тихо произнесла она. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответил он, уже почти засыпая. Постепенно его дыхание стало ровным, движения — менее отчётливыми. Маргарет лежала неподвижно, наблюдая за ним в полумраке. Когда она убедилась, что он действительно начинает погружаться в сон, то осторожно протянула руку и обхватила его, прижимая к себе с такой силой, что он на мгновение задержал дыхание. — Эй, — сонно усмехнулся Балдуин, приоткрывая глаза. — Чем я провинился на этот раз? Или ты решила таким образом отомстить за те ночи в палатке, когда я закидывал на тебя руки и ноги? Я, конечно, знал, что ты злопамятная, но… Она не дала ему закончить, перебила с привычным тоном: — Не обольщайся. Я просто контролирую, чтобы ты не сбежал и не сделал ничего… плохого во сне. Он рассмеялся тихо, почти беззвучно, затем расслабился в её объятиях, позволяя себе наконец полностью погрузиться в сон. А она ещё некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к его дыханию, к биению его сердца, к тому, как тишина вокруг них становилась всё глубже и теплее. Маргарет медленно погружалась в сон, и в этом полузабытьи особенно остро ощущала тепло его тела рядом. Теперь она обнимала не безжизненную плюшевую бактерию, а того, кого все эти месяцы мысленно подменяла ею — того, кто занимал её мысли даже на расстоянии сквозь века. Её пальцы слегка сжались на его плече — словно она всё ещё не могла до конца поверить, что он здесь, рядом, настоящий. Живой. Дышащий. Всё такой же упрямый — даже во сне он будто пытался вернуть себе привычную властность, чуть поворачиваясь так, чтобы оказаться сверху, главенствовать даже в этой безмолвной близости. А самое главное — проказа не дала обострений в её отсутствие. Это было крошечной победой, но для неё — огромной. Значит, тот курс антибиотика не прошел бесследно, и он успешно работает. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, но рука так и осталась на его плече — будто даже во сне она не хотела отпускать его.