Алтарь забытых мечтаний

Следующие дни потекли в привычном ритме: операции, обходы, срочные вызовы, бессонные дежурства. Но теперь в этом круговороте у Маргарет появился немой спутник. Она брала её с собой в больницу каждый день. То положит на край стола в ординаторской, то поставит на полку в кабинете, то просто держит в руках во время коротких перерывов. Коллеги уже привыкли к этой странной привычке, и кто-то шутил, получая в ответ порцию колкости от неё. Вечером, вернувшись домой, она не расставалась с плюшевой бактерией. Перед сном, когда она прижимала её к груди, закрыв глаза, ей казалось, что она слышит шёпот ветра в полотнище палатки, далёкий лай шакалов, звуки ночи, и... его дыхание. Ровное, тёплое, рядом. В эти мгновения реальность размывалась. Она больше не лежала в своей городской квартире с современными светильниками и шумом машин за окном. Она снова была там — в походном лагере, в простой палатке, где стены колыхались от ветра, а единственным источником света был масляный светильник. Не в королевских покоях Иерусалима, не в Тороне, а именно здесь.. в месте, где они были просто двумя людьми, сражающимися за жизнь. Засыпая, она прижимала плюшевую бактерию к сердцу. Утром она просыпалась, выпускала игрушку из рук, возвращалась к реальности. К операциям, к пациентам, к жёсткому графику. Но где‑то внутри, под слоем профессиональной собранности, оставалось это ощущение — что он всё ещё рядом. Что его дух, его воля, его вера в неё продолжают жить в ней самой. ... Прошёл ещё один месяц. А значит, Ровно полгода прошло с того момента, как Маргарет вернулась в XXI век. Полгода — ни весточки из прошлого, ни знаков, ни снов. Только работа, только реальность, только её привычный мир. То утро началось как обычно. Она шла в больницу, вслушиваясь в городской гул, отмечая про себя, как ярко светит солнце, как пахнут первые весенние цветы у входа. На этот раз она оставила плюшевую бактерию дома — знала, что сегодня будет тяжелее, чем в другие дни. Но всё было слишком обычным, и в этом ощущалась странная, тревожная симметрия с тем днём, когда всё изменилось в первый раз. Маргарет шла по тротуару размеренным шагом, вдыхая свежий запах пробуждающейся природы. Воздух был лёгким и чуть влажным после недавнего дождя, а солнце, уже ощутимо пригревающее, золотило первые зелёные побеги на деревьях. Где‑то вдалеке слышался гул машин, рядом щебетали воробьи, а под ногами приятно шуршали последние опавшие листья, перемешанные с молодыми травинками. По привычке она свернула к небольшой кофейне у входа в парк — тому самому месту, где уже полгода покупала свой утренний кофе. Вдоль тротуара уже распустились первые тюльпаны в клумбах, а на ветках ближайших деревьев набухали почки — всё вокруг словно напоминало: зима окончательно отступила. Знакомая бариста, улыбнувшись, кивнула ей: — Как всегда, доктор? Американо с корицей, без сахара? — Да, спасибо, — коротко ответила Маргарет, протягивая карту для оплаты. Пока готовился кофе, она машинально окинула взглядом витрину с выпечкой. На подносах лежали круассаны с золотистой корочкой, маффины с ягодами и мини‑кексы с глазурью. Раньше её иногда тянуло на что‑то сладкое, напоминающее о жареном хлебе и финиках в Иерусалиме, но теперь эти желания исчезли. Вместо них — чёткое понимание: ей нужен только кофе, чтобы взбодриться перед сменой. Получив стакан с ароматным напитком, Маргарет поблагодарила баристу и двинулась дальше. Она шла, согревая пальцы о тёплый стакан, и ловила себя на мысли: воспоминания о XII веке больше не мучают её так сильно. Они не всплывают внезапно посреди операции, не преследуют каждую ночь и не вызывают тревожных мыслей о короле. Она осознанно старалась подавить воспоминания о Балдуине и об Иерусалиме — буквально загоняла их вглубь сознания, чтобы не сойти с ума. Всё это осталось где‑то далеко, за гранью реальности, к которой она теперь принадлежит целиком. Её мир — это XXI век, больница, пациенты, операции. И она наконец полностью приняла это. Подходя к зданию больницы, Маргарет заметила, как оживает территория вокруг: санитары выкатывают тележки с медикаментами, медсестры спешат на смену, у входа паркуются машины скорой помощи. Возле крыльца кто‑то высадил нарциссы — их бледно‑жёлтые цветы покачивались на ветру, добавляя пейзажу весеннего настроения. Знакомый гул больничной жизни уже наполнял воздух — ритмичный, упорядоченный, привычный. Она замедлила шаг, сделала последний глоток кофе и выбросила стакан в урну у входа. Глубоко вдохнула — и почувствовала, как внутри всё приходит в порядок. Здесь её место. Здесь её работа. Здесь она нужна. У входа её приветствовал охранник: — Доброе утро, доктор Маргарет. Отличный день сегодня, правда? Весна наконец‑то пришла по‑настоящему! — Да, — улыбнулась она впервые за долгое время, несмотря на предвкушение сложного дня. — Действительно отличный. Она прошла через турникет, приложив пропуск к считывателю, и направилась в раздевалку. По пути кивнула встречной медсестре, перекинулась парой слов с анестезиологом, который тоже только пришёл на смену. Всё было так, как должно быть. В раздевалке хирург быстро переоделась в форму, аккуратно повесила пальто, проверила содержимое карманов халата — блокнот, ручка, смартфон. Взгляд на секунду задержался на ожерелье с изумрудами и рубинами, которое она теперь носила почти не замечая. Оно больше не казалось чужеродным артефактом — просто украшение, часть её образа. Выйдя в коридор, Маргарет расправила плечи, поправила врачебную шапочку и направилась в ординаторскую, просмотреть карты пациентов и подготовиться к первой операции. Шаг её был твёрдым, взгляд — ясным. В голове — не отсутствие воспоминаний, а сознательный выбор не давать им власти. Только планы на день, задачи, цели. На работе — рутина: обходы, операции, обсуждения, бумаги. Сегодня она задержалась дольше обычного — нужно было закончить отчёт по сложному случаю, перепроверить назначения для пациента в реанимации. Коллеги уходили, обмениваясь шутками и пожеланиями хорошего вечера, а она лишь кивала, не отрываясь от экрана. Когда в коридорах стало совсем тихо, она наконец поднялась, выключила свет в кабинете и направилась к выходу. Больница ночью — совсем другое место: длинные тёмные коридоры, приглушённый свет аварийных ламп, далёкие звуки аппаратуры из реанимации. Тишина, в которой каждый шаг отдаётся эхом. Она шла, думая о завтрашних операциях, о том, что нужно забрать анализы из лаборатории, о плюшевой бактерии, ждущей её дома… Шагая к выходу из больницы по ночному тёмному коридору, Маргарет вдруг ощутила резкую, невыносимую боль — словно раскалённый клинок вонзился прямо в сердце. Воздух вырвался из груди коротким хрипом. Перестав чувствовать своё тело, она попыталась ухватиться за стену, но пальцы скользнули по прохладному кафелю. Она инстинктивно схватилась за грудь, пальцы впились в ткань халата, но это не помогло унять жгучую, пульсирующую боль, которая разливалась по всему телу, будто расплавленный металл. Перед глазами заплясали чёрные точки, постепенно сливаясь в сплошную тьму. Звуки больницы — далёкое гудение аппаратуры, тиканье часов, собственное прерывистое дыхание — стали глухими, отдалёнными, будто доносились сквозь толщу воды. Мир опрокинулся, пол рванулся навстречу — глухой удар, вспышка темноты… В ушах зазвучал отдалённый гул — не больничный, а другой, знакомый до боли: шёпот ветра в полотнище палатки, далёкий лай шакалов, тихий треск масляного светильника… И его дыхание. Тёплое, мерное, совсем рядом. «Балдуин…» — беззвучно прошептали губы. Мысли путались, ускользали, как песок сквозь пальцы. Она попыталась вспомнить, где находится, но образы больницы расплывались, смешиваясь с картинами прошлого: узкие улочки Иерусалима, запах ладана и пыли, блеск доспехов на солнце… Пальцы невольно сжались, ища опору, — но не холодный кафель, а мягкую ткань плюшевой бактерии, которая осталась дома. «Не сейчас… — мелькнула последняя отчаянная мысль. — Я не могу…» Сознание снова отступило, унося с собой последние отголоски реальности. Осталась только тишина — глубокая, бесконечная, и где‑то в её глубине — едва уловимый шёпот, зовущий её туда, где время теряет смысл. «Я умерла?» — пронеслось в сознании с леденящей ясностью. –«Но как.. Из-за чего?» Вопросы растворились в безмолвии. … Тьма вокруг перестала быть просто отсутствием света — она обрела глубину, текстуру, словно вязкая смола, обволакивающая каждую мысль, каждый вздох. Маргарет больше не чувствовала пола под собой, не ощущала холода кафеля. Тело будто распалось на тысячи невесомых частиц, подхваченных невидимым течением. Внезапно сквозь абсолютную тишину пробился звук — низкий, вибрирующий гул, похожий на голос самой вселенной. Он нарастал, заполняя сознание, и вместе с ним появились мерцающие линии, сплетающиеся в причудливые узоры, спирали, уходящие в бесконечность, вспышки света, складывающиеся в незнакомые созвездия. Воздух вокруг задрожал, искажая очертания коридора. Свет аварийных ламп стал мерцать в странном ритме — не просто мигать, а пульсировать, будто в такт чьему‑то сердцу. Тени удлинились, зазмеились по стенам, сливаясь в силуэты пальм и каменных арок, которых здесь быть не могло. Запах антисептиков и пластика сменился чем‑то иным: солью моря, дымом костров, пряными травами, которые она когда‑то собирала у стен Иерусалима. В ушах зазвучали далёкие голоса — не современные, а приглушённые, будто доносящиеся сквозь века: обрывки речи на латыни и арабском, скрип деревянных колёс, ржание лошадей. Маргарет попыталась вдохнуть — и вместо сухого больничного воздуха её лёгкие наполнились влажным морским бризом. Мир вокруг начал искажаться: стены больницы словно растаяли, их очертания дрожали и расплывались, как отражение в потревожённой воде. На мгновение она увидела одновременно и холодный коридор больницы, и походную палатку, и узкие улочки Иерусалима. Образы накладывались друг на друга, мерцали, сменяя один другой, а затем… …всё резко остановилось.

***

Очнулась она от мерного покачивания, глухих ударов волн о борт и запаха соли, просмолённого дерева и конопляных канатов. Вокруг — сумрак грузового отсека, штабелями сложенные ящики, тусклый свет, пробивающийся сквозь щель в переборке. Маргарет приподнялась, ощущая под собой жёсткие доски. Голова гудела, но боль в груди исчезла — осталась лишь пустота и странная лёгкость, будто тело снова принадлежало ей целиком. Она в полной уверенности, что всё это — бред, галлюцинация, последствие потери сознания. Но ощущения были слишком реальными. Она провела рукой по волосам — и замерла. Под пальцами заструились рыжие кудри, густые, непокорные, такие, какими они и были. Быстро ощупала себя: на ней то самое льняное платье с короткими рукавами и широким поясом, в котором она отправилась на Русь. Платье, которое она не надевала уже… сколько? Полгода? Век? Рядом лежала её лекарская сумка. Та самая. Маргарет схватила её, дрожащими руками расстегнула завязки и заглянула внутрь. Сердце ёкнуло. Там были ампулы с антибиотиком — тем самым, что она называла «синим ядом»; масла для перевязок, аккуратно закупоренные в глиняные горшочки; набор хирургических инструментов — те, которые были доступны в том веке, мотки чистых льняных бинтов, и... Она вытащила это осторожно, не веря глазам. Плюшевая бактерия проказы. Мягкая, серо‑бежевая, с рельефными кольцами по бокам. Та самая игрушка, что ей подарили в день врача. — Что за чертовщина... — прошептала она, сжимая плюш в ладони. Ткань была тёплой. Реальной. Слишком реальной для сна. Маргарет поднесла игрушку к лицу. Пахло… пахло им. Не антисептиком, не больницей, а сухим ветром пустыни, дымом костра, травами. Запахом, который она хранила в памяти как самое дорогое сокровище. Она резко поднялась, подошла к щели в борту корабля. За ней — бескрайняя морская гладь, пенные гребни волн, алый закат на горизонте. Ветер свистел в снастях, где‑то наверху раздавались крики матросов. «Двенадцатый век», — поняла она. — «Я снова здесь». «Но как? На этот раз обошлось без видений и библейских голосов, просто резкая боль, тьма, удар, и...» Она оглядела себя ещё раз: рыжие кудри падали на плечи, платье шелестело при каждом движении, на поясе — знакомый кожаный кошелёк с травами. Всё было настоящим. Даже запах лаванды на коже, даже холод от досок под босыми ногами. Плюшевая бактерия лежала в ладони — такая же необъяснимая вещь, как ожерелье на ней, когда она вернулась в свой век. — Это не сон, — сказала она вслух, и голос прозвучал непривычно, по‑другому, словно она снова стала той Маргарет, что лечила больных и правила в Тороне. — Это не сон. Корабль качнулся, прибыв в порт, и она ухватилась за ящик, чтобы не упасть. Впереди — неизвестность. И теперь у неё не было современных приборов, маски, халата.. Остались только её уверенность, рецепты альтернативных лекарств из ингредиентов двенадцатого века и опыт. Маргарет выбралась на палубу, вдыхая солёный морской воздух, пронизанный криками чаек и скрипом снастей. Сумерки уже окутывали порт бархатной синевой. Вдали, на холме, мерцали золотые купола — не спутать ни с одним другим городом. Иерусалим. Внутри что-то замерло. Она действительно вернулась. У трапа толпились матросы, грузчики, торговцы. Она заметила двух моряков у борта — оба загорелые, обветренные, в грубых холщовых рубахах. Не раздумывая, бросилась к ним. — Какой сейчас год? — без предисловий выпалила она, едва приблизившись Первый моряк — коренастый, с рыжей бородой и насмешливым взглядом — хмыкнул и ответил с явной издевкой: — А что, госпожа, память потеряла? Или укачало на борту? Его товарищ — высокий, с седыми прядями в волосах — резко одёрнул его: — Заткнись, неучь! Перед тобой стоит та, что открыла полсотни госпиталей и лечила самого короля Иерусалима! Рыжебородый замер, уставился на Маргарет, потом медленно перевёл взгляд на её рыжие кудри, рассыпавшиеся по плечам, на льняную одежду, удобную для боя, на её острый взгляд и на кожаную сумку, которую она всё ещё сжимала в руках. — Так это… вы? — пробормотал он, и лицо его вдруг стало растерянным. — Простите, госпожа. Я не признал… Он склонил голову, чуть ли не до пояса, словно пытаясь загладить грубость. Второй моряк, не обращая на него внимания, повернулся к Маргарет, ответив уже спокойно и уважительно: — Простите его, Госпожа. Сейчас начался 1180 год от Рождества Христова. Маргарет замерла, переваривая услышанное. 1180 год. Значит, она вернулась не в тот же день, когда исчезла. Время здесь шло своим чередом — и, судя по всему, прошло примерно пять месяцев. Когда она впервые очнулась в двенадцатом веке в стоге сена, было начало 1179 года. Прошло семь месяцев, как она жила здесь, точнее, боролась. За свою жизнь, и за чужуие. Сейчас же – начало 1180 года. Она сжала кулаки. Всё сошлось. Её возвращение — не случайность. Это время. Кинув им в ответ, она сошла с палубы и направилась в сторону города. Ветер трепал её рыжие кудри, а пальцы невольно сжались на кожаной сумке. Внутри — инструменты, лекарства, и теперь ещё кое-что. Главное – всё на месте. Мысли неслись с такой же скоростью, как вихрь. «Пять месяцев… Что произошло за это время?» В памяти всплывали образы. Изабелла, на плечах которой она оставила Торон и всю ответственность на эти пять месяцев. И в том, что она со всем справится, Маргарет была уверена без колебаний. И сейчас, спустя время и миры, она не сомневалась: Изабелла держит слово. Она не просто справляется — она управляет. В её руках Торон не падёт, не оступится, не потеряет лицо. Эта уверенность была не слепой верой, а знанием — Маргарет умела видеть людей насквозь. Мысли скользнули дальше — к госпиталям. Целая сеть, раскинувшаяся по Иерусалиму и окрестностям. Она создала их с нуля, доказывала всем, что она не ведьма, выбивала средства, обучала лекарей, прописывала правила — строгие, чёткие, безжалостные к халатности. «Все ли соблюдают мои приказы?» — мелькнула мысль. Она представила, как лекари проверяют температуру больных, меняют повязки, следят за чистотой инструментов. Возможно, кто‑то ворчит на её жёсткие требования. Возможно, кто‑то уже отступает от правил. Но это больше не её главная тревога. Теперь она здесь. Теперь она может прийти в любой госпиталь и навести их так, что будет помниться даже после смерти. Настоящей проблемой был он – её непутёвый пациент. ... Маргарет шла по узким улочкам Иерусалима, и каждый вдох наполнял её сознание вихрем знакомых ощущений. Она словно не верила, что снова здесь — в этом городе, где время течёт иначе, где камни помнят шаги пророков, а воздух пропитан молитвами и пылью веков. Сначала — запахи. Резкие, живые, непохожие на стерильный аромат больницы XXI века. дым от жаровен, где пекут лепёшки; пряности — корица, гвоздика, кардамон — плывущие из лавок торговцев; навоз и лошадиный пот от проезжающих повозок; аромат ладана, доносящийся из храмов. Затем — звуки. Они сливались в единый гул, в ритм города. Крики торговцев, зазывающих покупателей; стук молотков из кузнечных мастерских; шёпот молящихся у стен; далёкий звон колоколов, возвещающий час. Она замедлила шаг, вглядываясь в лица прохожих. Здесь не было суеты мегаполиса — только размеренная, вековая жизнь. Женщины в длинных платьях несли кувшины с водой, дети бегали между прилавками, паломники в потрёпанных плащах тихо переговаривались, указывая на святыни. Впереди, на фоне багрового заката, вырисовывался силуэт Храма Гроба Господня. Его стены, сложенные из желтоватого камня, казались почти живыми — они дышали историей, впитывали свет и тени, хранили молчание веков. Маргарет остановилась, заворожённая. Храм стоял как исполин, соединяющий небо и землю. Его купола, кресты, арки — всё было пронизано особым светом, будто сам воздух вокруг него был священен. У входа толпились паломники: кто‑то крестился, кто‑то шептал молитвы, кто‑то просто стоял, замерев от благоговения. Она подошла ближе, чувствуя, как сердце бьётся чаще. В воздухе витал запах воска, горящих свечей, старого дерева. Где‑то внутри храма раздавался тихий хор — монахи пели псалмы, их голоса сливались с эхом, отскакивающим от древних стен. Маргарет закрыла глаза, пытаясь уловить то, что нельзя увидеть: дух этого места. Здесь время теряло смысл. Здесь прошлое и настоящее сливались воедино. И в этом единении она вдруг ощутила странную уверенность: «Он жив. Он ждёт». Она вспомнила Балдуина — его стальную волю, его упрямую веру в то, что он должен править, несмотря на болезнь. Она знала: он не сдался. Но вопрос, как и прежде, терзал её душу: «Не обострилась ли проказа за эти полгода?» Она открыла глаза, снова глядя на храм. Его свет казался ей ответом — тихим, но твёрдым. «Я здесь. Я успею». И с этой мыслью она двинулась дальше, вглубь города, туда, где её ждал человек, ради которого она прошла сквозь время. Маргарет шла по извилистым улочкам, пока впереди не возникли величественные стены королевского дворца. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на каменные плиты. Она подошла к массивным воротам — и стражники, едва завидев её, склонили головы в почтительном поклоне. «Меня помнят», — мысленно отметила она, чувствуя, как внутри разгорается странное тепло. Она пересекла двор, вдыхая знакомый запах конского пота, металла и цветущих у стен роз. Звуки тренировочного боя привлекли её внимание — за арочной галереей раскинулась площадка, где Тиберий в полном боевом облачении руководил занятиями рыцарей. Маргарет остановилась в тени, наблюдая за его отточенными движениями. Он был всё так же статен, всё так же собран — настоящий воин, чья рука никогда не дрогнет в бою. Не говоря ни слова, она поставила сумку на землю, схватила меч с ближайшего стенда и, бесшумно приблизившись, атаковала его сбоку. Тиберий среагировал мгновенно — клинок взлетел, отражая удар. Звон стали разорвал воздух, а затем… он замер. Меч дрогнул в его руке, глаза расширились от изумления. — Маргарет?.. — выдохнул он, не веря своим глазам. — Ну что, не ожидал? — усмехнулась она, не опуская оружие. Он рассмеялся, и в этом смехе было столько тепла, что даже закатное солнце, казалось, стало ярче. — Это самое тёплое приветствие в моей жизни, — сказал он с сарказмом, наконец убирая меч. — Ты как всегда внезапна. — Ты тренируешь рыцарей, а кто-то же должен проверить твою собственную бдительность. — парировала она. — Я всегда возвращаюсь. Тиберий покачал головой, рассматривая её с неподдельным восхищением. — У тебя точность по секундам, Маргарет. Сегодня ровно год, как я впервые провёл тебя на встречу с королём. — А ты во мне сомневался? — бросила Маргарет, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, скрывающая истинное удивление от его слов. Она выпрямилась, опустив меч, но не ослабляя бдительности. Взгляд её оставался острым, словно лезвие клинка, которым она только что атаковала Тиберия. Тиберий улыбнулся, качая головой: — Никогда не сомневался. Но даже я не ожидал, что ты появишься именно сегодня. Маргарет пожала плечами, стараясь сохранить привычную маску холодности. Внутри же всё трепетало — совпадение дат казалось ей неслучайным, почти судьбоносным. — Я всегда предпочитаю быть точной, — произнесла она, глядя прямо в глаза Тиберию. — Особенно когда дело касается жизни моих пациентов. Её слова повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом. Она не стала уточнять, о ком именно говорит — о Балдуине или о ком‑то ещё. Для неё сейчас все они были на счету: каждый больной в госпиталях, каждый раненый рыцарь, каждый человек, чья судьба зависела от её знаний и решимости. Тиберий молча кивнул, понимая, что за этой внешней сдержанностью скрывается глубокая преданность делу. Он знал Маргарет достаточно хорошо, чтобы видеть: её возвращение — не случайность. Это необходимость. — Он ждёт, — тихо произнёс Тиберий, указывая взглядом в сторону дворца. Маргарет кивнула, крепче сжимая рукоять меча. — Тогда не будем заставлять его ждать дольше. Подняв сумку, она поправила плащ и верула меч на место. А Тиберий слегка склонил голову, сохраняя на лице едва заметную улыбку: — Всё же позвольте сопроводить вас, леди Маргарет. Даже если вы помните каждый поворот, дворцовые интриги порой запутаннее лабиринта. Маргарет метнула в его сторону острый взгляд, в котором читалась скрытая насмешка: — Пять месяцев — не вечность. Я помню, где находятся королевские покои. Но если уж вам так хочется поиграть в провожатого… — она сделала паузу, чуть приподняв подбородок, — ведите. Они двинулись по анфиладе залов. Мраморные колонны отбрасывали длинные тени, а сквозь высокие окна лился закатный свет, окрашивая всё вокруг в тёплые янтарные тона. Маргарет шла ровно, и в каждом её движении чувствовалась решимость – будто уже готова к бою насмерть, а не к осмотру пациента. — Раз уж вы меня провожаете, — начала она, не глядя на Тиберия, — расскажите‑ка, что тут происходило без меня. Брак короля с французской принцессой всё же состоялся? Или её хрупкость так и не позволила дойти до алтаря? Тиберий усмехнулся, бросив на неё косой взгляд: — Принцесса Мария жива, если вас это тревожит. Но с ней случилось нечто куда более серьёзное, чем смерть. Маргарет резко повернула голову: — И что же? — Агнесс. Мать Балдуина. Она выгнала её из дворца и отправила обратно во Францию. — По какой причине? — голос Маргарет прозвучал резко, почти требовательно. Тиберий чуть замедлил шаг, подбирая слова с той осмотрительностью, какая свойственна человеку, говорящему о делах дворцовых. — Причина… скажем так, не одна, — начал он, бросив короткий взгляд на Маргарет. — Всё началось с того, что принцесса Мария проявила излишнее любопытство к делам, которые её напрямую не касаются. Несколько раз её замечали у покоев советников, у архивов, даже у тайных переходов. Сначала это списали на неопытность, на желание освоиться в новом окружении. Но потом… — Что «потом»? — перебила Маргарет, приподняв бровь. — В один вечер её застали у двери, ведущей в башню с королевскими документами. Она пыталась открыть замок, хотя ей неоднократно объясняли: это запрещено. Когда её остановили, она не смогла внятно объяснить, зачем туда шла. Маргарет хмыкнула: — И этого хватило? — Нет. На следующий день пропал важный свиток — переписка с венецианскими купцами о поставках оружия. Агнесс связала одно с другим. Она объявила, что Мария действует по указке французского двора, и потребовала её отъезда. Тиберий сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. Но, увидев, что Маргарет ждёт продолжения, продолжил: — Агнесс никогда не была снисходительна к тем, кто, как ей кажется, угрожает стабильности королевства. А тут — чужестранка, молодая, неопытная, но при этом проявляющая интерес к самым чувствительным вопросам. Для неё это выглядело как… как попытка влезть туда, куда не следует. Маргарет усмехнулась, и в этой усмешке сквозил едкий сарказм: — У Балдуина очень добрая матушка. Всегда знала, что она умеет превратить любой намёк в государственную измену. Тиберий не стал спорить. Вместо этого он слегка пожал плечами: — Можно сказать и так. Но для неё нет мелочей, когда речь идёт о безопасности престола. Она видит угрозы там, где другие видят лишь случайности. — Он на секунду задумался. — Она строга, но это не делает её последним человеком во дворце. Агнесс де Куртене не стала бороться за власть, как многие королевы-матери. За пару лет до того, как ты впервые пришла во дворец, она неотлучно была рядом с Балдуином – и во дворце, и во время военных походов, куда женщины обычно не допускались. Она перевязывала раны, старалась ослабить боль и ухаживала за своим обреченным мальчиком так истово, как могут лишь матери, знающие, что потеряют дитя. Маргарет слегка наклонила голову, и на её лице мелькнула холодная, почти ледяная усмешка. — Значит, сердце матери не успокоилось даже тогда, когда её сын снова стал выглядеть как живой, а не как начало разложения трупа, — произнесла она с едва заметной язвительной ноткой. — Удивительно, как при всей этой самоотверженной любви Агнесс так и не смогла проникнуться ко мне тёплыми чувствами. Тиберий сдержанно улыбнулся, понимая, что за сарказмом Маргарет возможно скрывается давняя, невысказанная обида. — Вы судите строго, — заметил он. — Агнесс не из тех, кто легко доверяет чужакам. Особенно тем, кто слишком близко подходит к её сыну. — Особенно тем, кто спасает его жизнь, — парировала Маргарет, не скрывая иронии. — Видимо, в её понимании это тоже угроза стабильности королевства. Тиберий вздохнул, признавая правоту её слов: — Она боится потерять его. А вы… вы слишком сильно изменили его судьбу. Для матери, которая годами готовилась к худшему, это не просто принять. Маргарет на мгновение замолчала, глядя вперёд, на тяжёлые двери королевских покоев. В её глазах промелькнуло что‑то неуловимое — не то горечь, не то решимость. — Пусть боится. Но пусть и помнит: пока я здесь, её сын будет жить. — Она выпрямилась, расправила плечи. — И это важнее, чем её недоверие. Тиберий кивнул, понимая, что спорить бесполезно. В Маргарет всегда была та непоколебимая уверенность, которая заставляла даже самых упрямых противников считаться с ней.