О сексуальных, лысых и очкариках

      Куромаку который день ловит себя на том, что наблюдает за пятым. Вот Вару смотрит телевизор, приспустив очки на кончик носа, но не снимая совсем. Вот он, в едва наступивших, ещё вполне светлых сумерках, заходит на кухню и спотыкается о стул, матерится, поднимает очки на макушку. Задвигает злополучный предмет мебели глубже под стол, неодобрительно бурча под нос, потирает пострадавшую ногу. Пытается водрузить очки на место, но они запутались носоупорами в буйных зелёных кудрях и ни в какую не надеваются обратно. Вот зелёный с утра ищет в шкафу новую банку кофе взамен закончившейся. Дважды достаёт прямоугольную жестянку с листовым чаем и с тихим недовольным “да блин!” спускает очки. Осматривает содержимое шкафчика и безошибочно достаёт нужное. Ему приходит в голову, что в реальности очки Вару уже не работают так, как в карточном мире, и носит он их просто по привычке.       – Зачем тебе очки? – интересуется сидящий за столом второй.       – Для зрения, – не задумываясь бросает пиковый, будто пытаясь отделаться.       – Ты же в них ничего не видишь.       – Зато я в них загадочный и визуально кажусь умнее.       – Не все умные люди носят очки.       – Да ну?              – Илон Маск, например, – называет король первого пришедшего в голову гения без очков.              – Пфф, один умник – ещё не показатель. Ты же вот носишь. И ты умный.              – Это тоже не показатель. А ношу я их потому, что у меня плохое зрение, большой минус. И вообще не очки определяют ум, – душнит треф, хотя ему весьма приятен комплимент.              – Но по статистике… – это запрещённый приём, потому что статистика – любимый конёк короля треф, но у Вару просто закончились нормальные аргументы.              – Да, по статистике большинство учёных и известных общественных деятелей носили очки. Но там сто процентов из ста имели проблемы со зрением, а не просто хотели казаться умными. Да, большинство опросов подтверждает, что 80% респондентов считают, что человек в очках кажется умнее, но это скорее устоявшийся стереотип, чем…              – Воот! – перебивает его тираду пиковый, – восемьдесят процентов респондентов – это тебе не хухры-мухры.              – Вару, – раздражённо продолжает король, – я повторяю, это всего навсего стереотип. Ты же знаешь, что такое стереотип?              – Да за кого ты меня держишь?! Конечно знаю. А есть статистика на тему сексуальности очкариков? Мне вот кажется, что я выгляжу в очках очень сексуально.              Вару немного спускает очки и подмигивает трефу ярким зелёным глазом. Куромаку чувствует, как к щекам приливает предательское тепло. То ли от этого неожиданного заигрывания, то ли от того, что подобную статистику он как-то упустил из виду и ответить ему нечего.              – Знаешь, лысых тоже кто-то считает сексуальными, – не особо удачно пытается сменить тему трефовый, – но там в основном в рейтинге актёры и…              – Нет, я не готов расстаться со своей шикарной шевелюрой, – Вару трясёт головой, упругие зелёные кудряшки мягко качаются в такт, – Вон псина пусть наголо бреется, а то скоро Рапунцель сможет косплеить без парика со своими патлами до жопы.              Куромаку молчит, его фантазии не хватает на то, чтобы представить пикового короля лысым. А Вару тем временем продолжает:              – Ладно, хрен с ним. Может, я не выгляжу шибко умным, зато я симпатичный. Главный красавчик из вас.              Спор уже, как будто, и не об очках, и, зная Вару, стоило бы сворачиваться. А то с него станется начать с очкариков, а закончить… Да чем угодно. Ход его мыслей всегда поразительно непредсказуем. Но дотошная трефова натура бунтует и страстно желает доказать свою правоту.              – Вару, мы вообще-то клоны одного человека, и как бы все примерно на одно лицо.              – Вот именно что “примерно”. И пример этот в мою пользу! – не сдаётся пятый.              – Да боже мой, – упрямо выдыхает серый, – пойдём в зеркало посмотрим. Сравним разрез глаз, форму носа и всё прочее.              – А вот и пойдём, – соглашается пиковый, – давай вообще всё сравним. Кубики на прессе посчитаем и… А вообще знаешь, что? У меня член длиннее, вот!              А вот и тот самый “внезапный поворот”. Но здесь уже дело принципа. Куромаку встаёт из-за стола, смотрит с иронией, молча демонстрируя собеседнику тридцатисантиметровую прозрачную линейку, которую нёс в комнату Феди, чтобы положить на место. Мириться с такой наглостью он не намерен. Даже если проводить настолько интимные измерения ему весьма неловко. А ещё он вполне уверен, что заме́р будет в его пользу, пусть и не на много. В глазах валета загорается сумасшедший, азартный огонёк.              – Как пионер, всегда готов, да? – подначивает Вару, – пошли, измерим твой стручок и мой кабачок. Стопудово я выиграю.              Куромаку краснеет от этих овощных сравнений, но сдаваться совершенно не собирается. “Сейчас посмотрим, у кого там стручок”, – думает он и, раздражённо закатив глаза, шагает к комнате создателя. Не на кухне же им членами меряться, ей богу. Мало ли кто-нибудь домой вернётся в неурочное время.              Вару обгоняет его, распахивает дверь и щёлкает выключателем, зажигая верхний свет. Тут же принимается расстёгивать джинсы и, спустив их вместе с бельём, протягивает опешевшему второму раскрытую ладонь, требуя измерительный прибор. Куромаку краснеет ярче, с большим трудом заставляя себя не смотреть на аккуратно подстриженный лобок и мягкий розовый член. Во что он ввязался, чёрт возьми?! Наощупь закрыв дверь, он смотрит на сосредоточенное лицо пикового, который уже держит своё достоинство на ладони, прикладывая к нему линейку.              – Вот смотри! Двенадцать! И это в расслабленном состоянии.              Куромаку заворожённо переводит взгляд с довольного лица валета на прижатую к члену линейку.              – Чё задумался? Давай, снимай штаны. Или боишься проиграть?              Король медленно берётся за ремень, расстёгивает, аккуратно выталкивает пуговицу из петли и замирает. В мозгу словно включается сигнальная лампа, оповещающая, что пора бы притормозить. Но пятому плевать с высокой колокольни на то, какие там защитные механизмы сработали у короля внутри. Он весь в этом споре, который по странному стечению обстоятельств свернул куда-то не туда.              – Тц, да чё ты возишься?              Вару со спущенными штанами удивительно ловко подскакивает к нему, вжикает молнией ширинки и тянет брюки и бельё на бёдра. Не церемонясь, обхватывает трефово достоинство рукой, прижимает к нему линейку. Она холодная, особенно на контрасте с горячими пальцами и треф коротко шипит и жмурится. Секунды проходят в тишине. Одна, вторая… пятая…              Куромаку приоткрывает один глаз, потом второй и смотрит на стоящего почти вплотную валета, продолжающего держать его член. Возникает малоуместная сейчас мысль, что пиковый и правда очень симпатичный. Давление линейки чуть усиливается, и второй с запоздалым острым чувством стыда осознаёт ситуацию. Усугубляется всё тем, что она ему нравится.              – Бля, – выдыхает зелёный.              – Что там? – внезапно севшим голосом спрашивает король.              – Тринадцать и три, – пораженно отвечает пятый и, тут же взбодрившись, выдаёт: – Но это, не того… не показательно! Да. Нужно ещё в стоячем состоянии померить.              Вару порывисто вздёргивает очки на макушку и, наконец, смотрит второму в глаза. Куромаку с ужасом осознаёт, насколько они сейчас близко, как светло в комнате и как приятно мягкое сжатие тёплых пальцев на его плоти.              – Л-ладно, – соглашается он необдуманно, слишком быстро. Только после этого соображает, что нужно было отказаться, оборвать дурацкое, непристойное соревнование, которое привело их к этому.              – Ну чего ты скис? Стыдно?              Вару видит его насквозь и от этого становится только хуже.              – Чего тебе стесняться? У тебя же пока преимущество.              Куромаку неосмотрительно сжимает плечо оппонента. Плечо той самой руки, которая держит его наливающийся член. Пиковый в ответ сжимает пальцы на стволе и откладывает линейку на стол, около которого они стоят. Стук пластика о столешницу будто бы немного отрезвляет, но буквально на пару секунд. Потому что пиковый сплёвывает в ладонь и прижимает свой полувозбужденный ствол плашмя, по всей длине, к члену второго. Пару раз мягко проводит по соединённой плоти рукой.              – М-м-мх, – жмурясь, выдыхает король, ощущая, как всё тело наливается жаром и требует большего.              – А может, прямо так прикинем, у кого длиннее? – Хитро уточняет зелёный. – Это прям м-м-м… наглядно… хорошо.              Куромаку ничего не может с собой поделать, бесконтрольно толкается, трётся, звучит стыдными короткими “ах!” и тихим довольным мычанием. Это действительно слишком хорошо для простого спора. Но Вару прав, приложить одно к другому, чтобы измерить длину, действительно должно быть гораздо показательнее. Особенно если разница значительная.              – Скажи… бля-я-я… скажи, когда совсем встанет.              Куромаку только кивает, закусив губу. Движения чужой руки и члена приносят столько удовольствия. Он даже не предполагал, что дрочка вместе с другим человеком настолько отличается от обычного самоудовлетворения. Но это просто эксперимент, хоть и очень приятный. Сейчас они проведут замеры и разойдутся. От этой мысли накатывает парадоксальное сожаление.              Вару стонет, запрокинув голову, и треф заворожённо смотрит на гладкую шею, удивительно сильно желая лизнуть её, почувствовать под губами вкус и тепло кожи, но они здесь не для этого. Правда?              – Какой ты горячий, бля… – выдыхает Вару, снова глядя прямо в глаза второму. Куромаку мог бы ответить, что Вару тоже горячий, а ещё, что он очень приятно трогает под головкой и с ним в целом здорово, но это слишком… неприлично, стыдно. Как они вообще до этого докатились? Но отказаться уже нет никаких сил.              – А давай проведём эксперимент, как удобнее целоваться: в очках или без, м? – голос Вару мёдом вливается в его сознание.              – Да… – выдыхает он в ответ, не задумываясь, только чувствуя тёплое дыхание пикового на своей щеке, – эксперимент… согласен…              – Конечно, это же всё ради науки. Статистика, матем-м-матика… Ох, я почти. Давай мерить что ли?              “К чёрту все эти измерения!” – нехарактерно для себя думает серый, с трудом заставляя себя не толкаться бёдрами, скользя в тёплой плотной хватке.              Вару подается чуть ближе и смотрит сверху на их члены.              – Нихуя не понятно, что там с длиной, – задумчиво выдает он, – но у меня явно толще.              С разочарованным вздохом валет отпускает его, и снова берется за линейку. Матерится, когда пластик прижимается к причинному месту.              – Холодная, зараза! – ворчит зелёный. – Шестнадцать. Ну-ка, дай-ка.              Вару снова обхватывает его изнывающий, уже влажный на головке член и прикладывает линейку. Куромаку стонет. И этот низкий звук такой откровенно пошлый в тишине комнаты. Вару не отпускает, дышит часто и сорванно, линейка падает на пол с тихим стуком. Результат остаётся не озвученным. А зелёный уже тянется свободной рукой, чтобы снять с трефа очки.              – Эксперимент, – хрипловато напоминает он, прежде чем жадно и властно впиться в губы напротив.              Поцелуй такой страстный, жаркий, влажный. Длится и длится, вытягивая из лёгких последний воздух. Да кому он нужен вообще, когда так целуют?! Куромаку отвечает немного неуверенно – всё же опыта совсем немного, – но обоих всё более чем устраивает. Вару вминается в него, особенно плотно ниже пояса, и снова сжимает вместе их члены. Продолжает ненасытно изучать его рот. Свободная рука пикового ложится на затылок, сгребает серые волосы, чуть оттягивает назад, отстраняя.              – Я кончу сейчас… чёрт!              Куромаку хватает ртом воздух. Пятый опускает голову вниз и обильно сплёвывает на влажно блестящие головки, размазывает слюну, и скольжение становится восхитительно мокрым.              – Очки-и… – напоминает Куромаку, намекая, что в них они ещё не попробовали.              – А? – пятый в первую секунду не понимает, о чём речь, глядя шалыми зелёными глазами. – Да-да, сейчас.              Конечно, он упоминает про эксперимент. Это хоть немного успокаивает. Не может же он просто попросить Вару об ещё одном поцелуе просто так? Или может? Или сам может поцеловать, если так хочется? Вопросов больше, чем ответов.              Вару надевает на него очки, и четкость зрения возвращается. От этого всё будто становится ещё более непотребным, но в той же мере остаётся сладко притягательным. Теперь Куромаку не видит томных зелёных глаз, только стёкла со спиралями. Он всё же сам подаётся вперёд и прижимается к желанным губам, лижет, пробует, прикусывает нижнюю. Пятый одобрительно мычит и ускоряет движения.              Треф смелеет и наконец распускает руки: одной обхватывает шею сзади, второй зарывается в шелковистые зелёные кудри на затылке. Из-за очков приходится наклонять голову под не очень удобным углом, но отрываться не хочется.              Удовольствие пульсирует в паху, заставляя толкаться быстро и рвано.              – Бля-а-а… – тянет пиковый, разорвав поцелуй, – я знал, что в тихом омуте черти водятся.              Куромаку даже не находит в себе сил смутиться комментарию. Ему сейчас хочется только продолжать то, что они делают, как бы оно ни называлось. Эксперимент или как-то ещё. Он вздрагивает, когда пятый настойчиво потирает большим пальцем дырочку уретры, размазывая выделившуюся смазку. Хнычет, потому что уже так близко… так хорошо…              – Давай, умник, ты первый. Ну же, – подначивает валет, горячо и влажно проходится языком под челюстью.              Куромаку накрывает, он чувствует своё тело, как никогда. Ноги напрягаются, ягодицы поджимаются, пальцы рефлекторно сильнее сминают зелёные волосы. Он жмурится и, с силой закусив губу, чувствует, как всё сладко пульсирует в промежности и члене. Толкнувшись последний раз, кончает так ярко. Вару не отстаёт, мычит ему в шею и тоже выплёскивается в собственный кулак, делает ещё пару движений, дожимая последние капли удовольствия и размазывая сперму по стволам.              Ноги не держат, и треф опирается ладонями о стол по обе стороны от бёдер своего внезапного любовника, вжимая того задом в край столешницы. Вару фыркает ему в плечо и лениво поднимает голову.              – Считаю эксперимент завершённым. У тебя длиннее, у меня толще, а в очках целоваться неудобно, – заключает он с ухмылкой. – Нужно проверить, что ещё неудобно делать в очках. Ты в деле? Поможешь, как очкарик очкарику?              Король, ещё не до конца отошедший от оргазма, только кивает. Кто он такой, чтобы отказывать товарищу, жаждущему новых открытий? Особенно, когда результаты совместных экспериментов настолько приятны.