Only For Fans

Концерт начался ещё до того, как они вышли на сцену — с хаотичных криков закулисья, сбивчивых инструкций и беготни, которая не прекращалась ни на секунду. За кулисами витал густой запах нагретых прожекторов, влажного кабеля и нервов.  Слишком много нервов.  Слишком много стресса и агрессии.  Администраторы метались, как будто кто-то держал их на натянутой струне, умолчим факт того, что этим «кто-то» был Умути. Микрофоны проверяли трижды — и всё равно звук периодически пропадал, свет мигал. Тайминг уже пропал из нужного раздела времени, а они стояли в тёмном коридоре, слушая как фанаты снаружи скандируют их имена, не представляя что происходит внутри. Руи перед выходом сжимал микрофон так, что побелели пальцы. Хён пытался откинуть волосы назад, но руки дрожали. Хару ходил взад-вперёд, будто мог разойти напряжение шагами. Умути молча смотрел на сцену, где за пару секунд до выхода снова что-то искрило. Когда они шагнули в свет прожекторов, зал взорвался. Но этот взрыв был другим — не чистым, радостным лайтом, а смесью восторга с тревогой. Люди были уставшими. Промокшими. Задержавшимися слишком долго. Их глаза сияли, но в каждой улыбке был оттенок «мы ждали». И они это чувствовали. Но когда этот хаос был позади. И то, что они вынесли с собой — это не облегчение, а тяжесть. Усталость. Злость.  Тяжесть ожиданий. Тяжесть чужого разочарования. Тяжесть собственной бессилия. Когда дверь номера наконец закрылась за их спинами, вокруг будто сразу стало тише — так резко, что уши зазвенели.  После шума арены, хаоса закулисья, криков, беготни и бесконечного напряжения эта тишина казалась почти нереальной. Слишком спокойной. Слишком неподвижной для людей, которые только что выложились до последней капли. Коридорный свет ещё дрожал в их глазах, и всем четверым понадобилось несколько секунд, чтобы хоть как-то сфокусироваться. Комната была просторная, разделённая стенами на две зоны — гостиную и спальни, — но сейчас казалось, будто эти стены давят, воздух тяжёлый, а каждый вдох глубже предыдущего. Хён первым сорвался с места. Он молча прошёл мимо ребят, даже не сняв одежду после выступления, и исчез в ванной. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно, но слабое эхо его шагов ещё долго тянулось в тишине. Из-за двери послышался шум воды — Хён включил душ на максимум.  Никто не стал спрашивать, всё было понятнее слов. Руи дошёл до дивана и рухнул — раскинув руки, будто его бросили на поверхность и забыли выключить гравитацию. Спина прогнулась, голова откинулась назад. Взгляд потухший, стеклянный, дыхание хрипловатое после вокальных партий и адреналина, который резко схлынул. Хару подошёл позже. Он не позволил себе упасть так же бесформенно. Напротив, он аккуратно опустился рядом, взял Руи за руку, притянул к себе, обнял так, чтобы тот мог спрятать лицо у него под подбородком. Их дыхания постепенно выравнивались — как будто оба пытались синхронизироваться, чтобы не развалиться полностью. — Отдохни, Руи, — тихо шепнул Хару, гладя его по плечу. Руи лишь кивнул, коснувшись лбом его груди. Глаза у него были закрыты, ресницы дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое никак не отпускало. Умути стоял чуть позади, неподвижный, как статуя. Несколько секунд он смотрел на друзей, будто пытаясь убедиться, что они в порядке. Потом глубоко вдохнул и шагнул к зеркалу у стены.  Свет неоновый, холодный, беспощадный — отражение было ещё хуже, чем он ожидал. Он выглядел уставшим до ломоты: глаза красные, под ними — тени, губы пересохшие, волосы в беспорядке после нескольких переодеваний и танцев под прожекторами. На лице размазанные следы легкого грима, которые он так и не успел смыть.  Что-то в этом виде вспыхнуло в нём как спичка. Резко, без предупреждения, он ударил ладонью по столешнице под зеркалом. По комнате прокатился глухой звук, стеклянные флаконы духов слегка подпрыгнули. — Да что это вообще было?! — Он прошипел, наклонившись к зеркалу. — Это… это несерьёзно! Это не организация, а хаос какой-то! Хару поднял голову, но ничего не сказал — только внимательно смотрел. Он понимал, что на концерте был обратный отсчет.  Только обратный отсчет не для фанатов, а для Лидера.  — Они были не готовы ни к чему! — продолжал Умути, будто вся злость наконец нашла выход. — Свет — задержка, звук — провал, расписание — кто его вообще видел? Мы выходили на сцену как слепые котята! И кто в итоге виноват? Мы. Конечно, мы! Кому ещё достанется? Он говорил всё громче, но в голосе всё равно чувствовалась не агрессия — скорее отчаяние, желание оправдать не себя, а тех, кто ждал. — Они стояли там под дождём! Часами! — теперь он сказал это почти срывающимся голосом. — Я видел их лица… Я видел, как они смотрели. Разочарование. Усталость. Они же пришли ради нас, а в итоге получили… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Получили сырость, задержку и звук, который хрипел на каждой второй ноте! Руи приподнял голову, медленно, будто после сна. — Умути… — его голос был тихим, хриплым. — Пожалуйста. Не надо так. — А как надо? — Умути даже не обернулся, его отражение смотрело прямо в него же. — Как мне просто сделать вид, что всё нормально? Что мы не подвели людей? Что они не ушли домой расстроенными? Хару осторожно погладил Руи по шее, затем сказал: — Мы делали всё, что могли. И они это видели. Умути выдохнул резко, словно воздух обжёг лёгкие. Опёрся руками о столешницу и закрыл глаза. Несколько секунд никто не говорил.  Только шум воды в ванной и тихое, почти синхронное дыхание Руи с Хару. Хён вышел из ванной уже в халате, волосы мокрые, капли воды стекали по вискам. Он оглядел комнату — Руи, почти спящий в объятиях Хару; Умути, склонившийся над столешницей; тёмный воздух комнаты. Он подошёл к Умути, положил ему руку на плечо. — Хватит, — сказал он негромко, но твёрдо. — Это было тяжело. И это было плохо. Но это не наша вина.  Не сегодня.  Не в этот раз. Умути наконец поднял голову. Его лицо было напряжённым, но злость уже ушла, оставив только усталость — тяжёлую, вязкую, липкую. — Я знаю, — прошептал он. — Просто… Вы говорили перестать всё держать в себе, но.. — И не держи, — спокойно ответил Хен. Хару улыбнулся уголками губ и чуть крепче обнял Руи, который уже почти провалился в сон. Комната снова погрузилась в тишину — но теперь она была не пугающей. Скорее, исцеляющей. Тёплой. Понимающей. Сегодня можно было позволить себе рухнуть. Можно было быть уставшими, злиться, жаловаться, молчать. Они были вместе. И этого — хотя бы на эту ночь — действительно хватало. — Нам стоит немного уделить время им, — он со вздохом отстраняется от Хёна, который уже успел проследить взглядом за сползающим Руи на чужие колени. — Я проведу трансляцию и поговорю немного с ними, а вы — отдыхать.  Руи уже полностью погрузился в сон, сжимая талию Хару, как мягкую игрушку. От усталости, слишком расслабившей тело, слюна оставила мокрое пятно на чужом колене. Казалось, Хару вообще не замечал неудобства. Его мысли были прикованы к Умути. Сознание всё никак не успокаивалось, рисуя образ злого лидера. Со смазанным макияжем,  растрепанной причёской, напряженными от ярости мышцами и громким срывающимся голосом. — Руи, пойдём в кровать, — тихо позвал Хён, подходя к дивану и прикасаясь к волосам спящего, — Давай-давай, Хару тоже хочет отдохнуть. Ответом было лишь причмокивание, на которое пришлось среагировать закатанными глазами. Хён осторожно завёл руки под Руи, насильно отодвигая его от младшего. — Давай, спящая красавица, имей совесть. А ты, — Хён вздохнул, обращаясь к Хару, — Сходи к нему. Ему сейчас лучше одному не оставаться. Хару лишь тихо кивнул. Вырвавшись из объятий Руи, Хару поспешил за Умути. Лидер в это время как раз настраивал камеру. — Что ты тут делаешь? — голос был всё еще напряжен. Было видно и слышно, как Умути старался расслабить себя насильно. — Побоялся, что оставшись один ты либо раскричишься, либо расплачешься, — Хару легко улыбнулся. Парень присел рядом, кладя руку на спину Умути и медленно, успокаивающе поглаживая. Раздраженного человека раздражает всё. Хару был не готов отпустить Умути в одиночку поговорить с фанатами. Не то, чтобы он не доверял в спокойствие собственного лидера. Скорее, часть его самого желала извиниться. Извиниться за весь тот бардак, произошедший на концерте и еще задолго до него. Извиниться, чтобы Умути не брал это бремя в одиночку. — Может принести выпить? — На трансляции? — указательный палец вдруг замер над иконкой приложения. Умути обернулся на Хару, смотря на него максимально уставше, но в то же время раздражённо, — И что о нас тогда подумают? Представь себе, что я пытаюсь извиниться перед людьми, которые несколько часов стояли в холоде, пока мы были в максимально комфортных условиях, и тут я начинаю трансляцию с бутылкой в руках. Хорошенькое дело — поднасрать фанатам и пойти выпивать. Голос почти сорвался на очередную порцию криков. То ли от собственной усталости, то ли от резкого осознания усталости остальных ребят, крик всё же был подавлен. — Я не предлагаю тебе выпить, — Хару улыбнулся, встав и подойдя к маленькому холодильнику. В мини-баре всё в лучших традициях алкоголя. От самых слабых, до самых крепких градусов. Рука схватилась за бутылку шотландского Glenfiddich. Хару взял со столика рядом две чайные кружки, наливая в каждую виски. — Я предлагаю выпить чай, — Хару поставил перед Умути чашку, — Никто даже не поймёт. А тебе надо расслабиться. Ещё чуть-чуть и тебя можно будет использовать как оружие массового поражения, — Хару усмехнулся, легонько пихая лидера в плечо, — Включай. Я готов. Камера едва щёлкнула, запуская прямой эфир, и первое, что фанаты увидели, — это светлая, отдающая золотом прядь волос обмотана вокруг пальца. Умути сидел на стуле, склонившись ближе к экрану, и его рука не переставала машинально накручивать мягкий локон. Он делал так, когда волновался. На лице ещё оставались следы размазанных теней — он и не думал их убирать перед трансляцией. А настроение… Настроение у него прыгало, будто кто-то переключал каналы в его голове.  Один комментарий — и уголки губ дрожат, готовые сложиться в улыбку.  Другой — и взгляд резко сужается, челюсть напрягается.  Ярко светился экран, отражаясь в его глазах, а пальцы всё крутили и крутили блондинистую прядь, будто она могла заземлить его нервную систему. Хару сел рядом, но почти сразу устало привалился к столешнице, держа в руках стаканчик с лапшой. Он ел так, будто впервые добрался до еды за сутки, и даже не пытался скрыть, что рот у него набит.  Умути с этого в моменте «умилился».  — Ты серьёзно? — промямлил он нечленораздельно, пытаясь разглядеть чат. — С молоком… и солью? Прям солью-солью? Умути бросил на него взгляд — тот самый «ты сейчас издеваешься?» — но взгляд тут же смягчился, когда в чате фанаты начали активно обсуждать уйгурский чай. — Да, — сказал он, чуть вздохнув. — Это не смешно. Настоящий уйгурский чай — это молочный чай с солью. Иногда — если в деревне или у старших — добавляют масло. Но это очень… Домашнее. Успокаивающее. — Домашнее? Солёное молоко? — Хару с круглыми глазами, полными деталей, пытался уловить вкус в голове. — Ты точно ничего не скрываешь? — Ты просто не пробовал. Умути привычным движением снова накрутил прядь плотнее. Настроение, казалось, опять менялось — он то улыбался уголком губ на тёплые комментарии, то вдруг замирал, когда фанаты спрашивали о здоровье группы.  Время от времени подносил свою кружку к губам — маленькие, осторожные глотки, будто он боялся, что кто-то через камеру почувствует, что «чай» чуть крепче обычного. В чате проскочило: «Как вы снимаете стресс после концертов?» И будто только ждал этого вопроса, Умути оживился. — О! Сейчас. Он наклонился и достал своего маленького товарища.  — Это Юю, я вам уже показывал, — сказал он с такой теплотой, словно говорил о родном ребёнке. — Мой главный анти-стресс. Смотрите, какой идеальный. Вообще не осуждает. Всегда слушает. Всегда красивый. Хару, уже проглотив еду, хмыкнул: — В отличие от тебя, когда ты злой. Умути фыркнул, но в улыбке проскочила искренняя нежность. Он развернул так, чтобы всем было видно Юю. Чат взорвался сердечками. — Юю идеален. Я идеален только под вопросом, — признал он. Однако стоило появиться очередному комментарию о том, как ребята выглядят уставшими, как настроение снова качнуло. Прядь блондинистых волос тут же оказалась на пальце.  Локоть дернулся.  Челюсть напряглась. — Устаём, — наконец выдохнул он. — Очень. Вы не представляете. Ты отдаёшь всё на сцене — всё, что внутри было. Минут десять никто не говорит. Потом идём смывать макияж… И всё. Только кровать. Даже телефон сил нет брать. Он снова сделал глоток «чая».  Лицо чуть расслабилось. — Но мы правда стараемся оставаться с вами на связи, — сказал уже намного мягче. — Просто силы иногда… заканчиваются. Он снова взял кружку, посмотрел в неё с видом «я заслужил ещё глоток», сделал маленький глоток — и снова начал читать чат, то радуясь сообщениям, то слегка морщась. Прядь волос всё так же крутилась вокруг пальца. Юю спокойно сидел рядом. Хару сидел рядышком, уже не жуя, но с самым внимательным и мягким взглядом. — Ладно, — сказал Умути, наклонившись ближе к камере. — Я с вами. Я… почти спокоен. Это мой потолок спокойствия на сегодня. Он поднял кружку, будто чокаясь со зрителями: — И да, это чай. Настоящий. Чай. Самый что ни на есть… чай. Тихий смех донесся со стороны Хару и впервые за вечер на лице Умути появилась не натянутая, не нервная, а настоящая, теплая улыбка. Камера погасла, Умути несколько секунд просто сидел неподвижно. Будто не верил, что шум чата наконец исчез. Тишина обычно давила, но сейчас она лишь подчёркивала лёгкое, теплеющее ощущение в его груди, в голове.. внизу живота. Он провёл рукой по лицу, смазывая остатки макияжа ещё сильнее.  Пальцы его дрожали — не от страха, а от того самого «чая», который слишком быстро расслаблял.  Отсутствие еды даёт о себе знать.  Он снова сделал глоток. Небольшой. Но из тех, после которых мысли начинают плыть, а эмоции — говорить громче. — Когда ты рядом… — сорвалось у него, хоть он и пытался остановиться, — я меньше думаю, что всё делаю неправильно. В висках загудело. Умути чуть наклонился к нему ближе. Это было незаметно, почти неощутимо. Но для него — слишком. Он закусил нижнюю губу.  Этот жест он делал всегда, когда чувствовал, что начинает говорить правду. — Ты поддерживал меня весь вечер, — сказал он тихо, и его голос впервые дрогнул. — Даже когда я был… невыносимым. Он резко втянул воздух, будто от боли, и отвёл взгляд, чтобы скрыть выражение лица. — В этом есть маленькая проблема, — выдавил он, глядя куда угодно, только не на Хару. — Я к этому привыкаю. Руки упали на чужие колени, будто устали держать напряжение. — Это… опасно. Он приблизился ещё немного. На этот раз достаточно, чтобы Хару почувствовал тепло рядом. И от этого тепла его сердце сбилось с ритма. Умути поднял на него взгляд — и в эти секунды все стены, которые он так тщательно строил годами, выглядели как картонные ширмы. Он выглядел… живым. Уязвимым. Настоящим. Слишком настоящим. — Хару… — голос его стал хриплым. Даже слишком. — У тебя есть ровно две минуты, чтобы уйти в другую комнату. Иначе.. Он не закончил. И не сможет.  И это — это сводило Умути с ума сильнее любого алкоголя. Он выдохнул так, будто держал воздух весь концерт. — …я сделаю что-то глупое, — наконец сказал он. Умути закрыл глаза. На секунду. На вдох. Ему казалось, что земля под ним слегка поплыла — но не от «чая». От того, что так близко был человек, из-за которого он терял контроль. — Ты — худшее влияние, — сказал он тихо, почти с усмешкой, но без злости. Слишком честно. Слишком близко. Слишком опасно. И слишком хорошо. — Зато моё любимое. И две минуты пошли к концу. Умути поддался вперед, запуская руку в чужие волосы и в один миг прокусывая губы Хару до крови.  Алкоголь.  Привкус металла на кончике языка.  Язык, который насильно вторгся в чужой рот.  Умути ведёт не по-детски.   Поцелуй.  Он похож не столько на акт романтичности, сколько на ритуал жертвоприношения. Словно клятва на крови — хранить все эмоции и чувства при себе. Но клятва скрепленная не руками, а губами. Зубами, будто ножами, режущими кожу, выпуская солоноватую кровь. Языком, смакующим металлический привкус.  Однако признаваться в своей собственной неопытности было куда страшнее осознания процесса. Умути в его глазах был слишком взрослым, слишком опытным, чтобы поспеть за ним даже в поцелуях. Он казался чем-то недостижимым. Яркой звездой, за которой хотелось следовать. Учиться у него.  Подражать ему.  Подражать его смелости показывать все то, за что других айдолов тут же начнут отменять. За все эти эмоции и чувства. За всю эту злость, агрессию, искреннее разочарование и печаль. Хару по-настоящему хотел дать лидеру свободу. Хотел, чтобы никакие каменные стены, воздвигнутые вокруг сокровища-души не мешали громко плакать, кричать от ярости или даже просто искренне смеяться.  Мы все по-своему невыносимы.  Хару прекрасно это понимал, несмотря на взгляды других участников. Для них он все еще ребёнок, но в моменты искренней поддержки, он становился самым мудрым взрослым. Именно Хару, порой, смотря на мир все еще юными глазами, мог дать самый важный совет, к которому стоило прислушаться. Он никогда не осуждал, не решал проблемы за других.  Он тихо слушал.  Изредка прикасался.  Совсем невесомо, без давления, боясь спугнуть искалеченную душу.  Но сегодня прикоснулся слишком явно.  Хару провел по своему колену, пальцами сталкиваясь с рукой Умути. Он сплел пальцы, пытаясь связать их вместе. Пытаясь прижаться максимально близко, дабы не потерять тепло, так приятно контрастирующее с прохладой комнаты.  Хару потянул руку лидера к себе.  Тепла мало.  Слишком мало.  Он ударился своей грудью о чужую, мысленно проклиная темно-синию кофту.  Одежда больше не грела.  Грело тело напротив.  Грел алкоголь, подстрекающий к действиям.  С собственных плеч сползла кофта Adidas. Следом рука потянулась вверх, подхватывая вязанную кофту кофейного цвета и стягивая ее с крепкого плеча. Ладонь тут же скользнула вниз, поглаживая оголенную светлую кожу, будто Умути мог в один миг замёрзнуть.  Холод комнаты неприятно лизал кожу, заставив пальцы сжаться вокруг чужого предплечья.  Уж лучше замёрзнуть самому, чем позволить огню напротив ослабнуть и потухнуть.  Хару встал, отпихивая ногами стул с характерным скрипом по полу. Он склонился над лицом Умути, перекладывая руки на его шею. Большие пальцы тянулись выше, поглаживая скулы и щеки, растирая остатки ярких румян. Руки двигались мягко, наперерез животным инстинктам, так ярко раскрывшимся из-за пары глотков алкоголя. Хару чувствовал, как пьянеет. Но далеко не от виски. Алкоголь глухо стучал в висках — не сильно, не мешая, а лишь размывая ту холодную грань самообладания, за которой начиналась его истинная, необлагороженная тяжесть. Лёгкое опьянение делало его взгляд медленнее, темнее, а мысли — прямолинейнее, чем следовало. Тело реагировало, но разум держал блондина в крепких путах, выход из которого — разобьет сердце человека напротив.  Умути никогда не позволял себе слабостей, но виски незаметно раздвинуло внутренние барьеры, выпуская наружу то, что обычно пряталось под идеальной сдержанностью: усталость, раздражение… и ту самую опасную честность, которая толкала его на глупости. Глупости, после которых разгребать эти кучи проблем придется долго и муторно, но кого это сейчас волновало? Хару тянулся к нему — слишком настойчиво. Пальцы обвивали его руку, тёплые, почти умоляющие. И вместо того чтобы мягко отодвинуть его, как сделал бы трезвый Умути, он лишь приподнял бровь, позволяя Хару зайти ещё ближе. Пусть. Пусть покажет, насколько хватит смелости. Пусть сам загонит себя в эту ловушку прикосновений. Умути будет наблюдать, вести к этой ошибке за руку, пока не уронит его в глубокую яму.  Хару стягивал с него кофту — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть зверя. И именно эта осторожность раздражала сильнее всего. Умути почувствовал, как виски жжёт язык остаточным теплом алкоголя, а в груди поднимается тихое, стальное недовольство. Он не был слабым. Не был объектом. И не собирался быть тем, кого «согревают». Взгляд его стал тяжелее, чем выпитое виски. Он знал, что смотрит слишком резко, слишком прямолинейно — и всё же не отвёл глаз. Он хотел, чтобы Хару видел: опьянение не делает его мягче. Опьянение делает его настоящим. Глупым — да. Но глупым по-своему: тем, кто вместо слов давит тишиной, вместо объяснений — взглядом, вместо отступления — шагом вперёд. Он наклонился ближе — не трезвым движением, а тем самым пьяным импульсом, который толкает на опасную искренность. Лишь на секунду, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Хару понял: — Хватит играть в тепло. Эти слова он снова не произнёс вслух, но алкоголь сделал их слишком отчётливыми в его молчании. И если Хару принёс огонь — то Умути, с лёгким, почти неощутимым опьянением, выбрал холод, который ломает куда сильнее. Одним точным движением он перехватил Хару за запястье, развернул корпус и вытолкнул его — не грубо, но так, что Хару мгновенно потерял опору и мягко рухнул на диван. Воздух вылетел из его груди, а Умути уже шагал вперёд, как охотник, закрывающий расстояние. Он навис, упираясь одной рукой в спинку дивана, второй — перехватывая Хару за плечо, так что тот оказался зажат. Рывок — и его пальцы прошлись по шее Хару.  Резко.  Отрывисто. Не лаская, а отмечая. Не следом — жестом, который невозможно забыть. Хару дёрнулся под рукой, но Умути перехватил его за шею, прижимая его обратно к дивану. — Я предупреждал, — коротко бросил он.  Не приказ — испытание. Короткое, резкое столкновение взглядов — и Умути шагнул ещё ближе, почти врезаясь грудью в грудь Хару, заставляя того втянуть воздух. — Моя глупость, — тихо, хищно. — Но бежать уже поздно.  И это был факт, который уже не подлежит чужому противоречию. Его ладонь коснулась чужих колен, надвила и заставила ноги разомкнуться. Колено упёрлось между бедер, двинулось чуть дальше и коснулось промежности. Давление не только с психологической стороны, но и внешней — прямое насилие, которое заставляло Умути утробно рычать от удовольствия.  Он склоняется, словно зверь, который загнал свою жертву в угол.  Рука на шее.  Язык на губах.  Колено между ног.  На устах усмешка и пьяный румянец,  Хару нахмурился. Эта лёгкая усмешка. Она бесила. Бесила из-за причины ее появления. «ААААА ХАРУ ТАКОЙ МИЛЫЙ!» «Хару такой миленький» «Привет, Хару, ты такой милый!!!!!» Стоило комментариям взорваться подобным, как Хару начинал оправдываться. Он хотел выглядеть мужественнее, сильнее и сексуальнее. Наравне с остальными. Но народ не переубедишь. Точно так же Умути было невозможно переубедить с этой ухмылкой. Оправдания Хару звучали для Умути милой шуткой, ведь и в его глазах, Хару был уверен, он выглядел просто милым младшим братишкой, нежели крутым парнем, который мог бы побороться за звание самого сексуального айдола. Эту улыбку хотелось стереть. Смазать остатки помады, превратив улыбку в отвратительный грим с опущенными углами. Чтобы лицо выглядело маской печального Пьеро, вместо наглого Арлекина. Хару упёрся в плечо Умути, резко надавливая и поднимаясь. Голова лидера упала по другую сторону дивана — прямо на мягкую подушку. — У жертв тоже есть преимущества, — усмехнулся Хару, хватая край черной футболки и оттягивая ее наверх. Перед глазами — светлая гладкая кожа, напряженные мышцы на подтянутой фигуре. Блестящий пирсинг, почти полностью заживший, а выше — неравномерно вздымающаяся грудь. Хару припал к ней губами, сразу же захватывая розовую бусинку соска. Обведя сосок языком, он стиснул его зубами, слегка оттягивая. Край футболки Хару поднёс ко рту Умути. — Лидер может исполнить каприз макнэ? — снова игриво прикусывая сосок, Хару просунул чёрную ткань в рот Умути, погружая вместе с ней два пальца. Пальцы давили на язык, вызывая неприятный рвотный рефлекс. Проникали глубже, заставляя задыхаться. Тёрли тканью язык, высушивая его, не давая слюне появиться вновь. Хару проложил языком мокрую дорожку от груди до голых, ярко-выраженных ключиц, впиваясь в них зубами, как собака в брошенную кость. На бледной коже расцветали алые следы с ароматом крови. Укусы дублировали засосы, отзеркаливаясь. Язык продолжал рисовать незамысловатые узоры, пачкая солоноватое тело с ярким запахом горького цитруса. Хару стащил футболку Умути окончательно, тут же прижимаясь языком к языку. Передавая скользкую слюну в чужой рот, словно давая напиться после долгого сушняка. Пальцы обвили шею, ладонь прижалась к кадыку. Хару медленно, массажными движениями, двигал ладонью вверх, словно выталкивая и выдавливая из чужого горла хрипы и стоны. Другой рукой Хару шустро разделался со штанами. Будь он карманником, сколотил бы состояние с такими юркими шаловливыми руками. Хару не стал ждать, сразу же приступил к делу, облизав пальцы и проникнув в Умути. — Расслабься, — тихо, но со сталью в голосе приказал Хару, отрывая руку от чужой шеи и звонко шлепая по голому бедру, — Если ты показываешь клыки, то я тоже. Беру пример со старших, — Хару оскалился, проводя языком по зубам. Сердце гулом отдавало ритм в голову. Виски уже почти выветрился. На его место пришло возбуждение. Собственный член истекал смазкой, мелко подрагивая. Хару стиснул зубы, вытаскивая пальцы и цепляясь за тонкую талию напротив. Одним движением Хару перевернул Умути на живот, одним резким движением заполняя его до упора. Он откинул голову назад, не сдерживая рычания.  Пальцы зарылись в волосы, накручивая толстые пряди на кулак и оттягивая. Ладонь давила на затылок, а вторая рука придерживала бёдра, заставляя прогнуться в пояснице до хруста позвонков. Хару навалился всем телом на Умути, кусая покрасневшее плечо, переходя на шею. Дыхание обжигало. Укусы стали поверхностной болью. Через следы от зубов горячий воздух рта проникал прямо под кожу Умути, словно укол тяжёлого наркотика. Хару языком зализывал раны, как заботливый зверь. Губами повторял болезненные узоры, пуская по ним удары тока, заставляя мелко дрожать. Бёдра двигались сами по себе, не давая ни секунды на передышку.  Грубо.  Глубоко. Опасно. — Ты и правда невыносим, — шепнул Хару, оттянув волосы и склонившись над ухом Умути. Язык коснулся мочки уха, а губы тут же обхватили мягкую кожу, посасывая ее, согревая и превращая бледность в ярко-алый цвет. Холод, выбранный Умути, медленно падал перед огромным ритуальным костром. — Но именно это тебя и красит, — Хару подхватил пальцами подбородок лидера, разворачивая измазанное в макияже лицо на себя и, наперерез грубому темпу, мягко прижимаясь к чужим губам. Умути едва не улыбнулся сквозь напряжение.  Вес Хару давил на спину, но вместо того чтобы расслабляться, Умути напряг тело, выгибая поясницу, чтобы чувствовать и удерживать контроль над ситуацией. Лёгкое опьянение слегка кружило голову, делая ощущения ярче, но не отстраняло его от желания покорить и сломить. Он резко уперся руками в диван, пальцы вдавились в мягкую ткань, ногти впились в обивку, и бедра сами начали движения, подстраивая тело под себя. Хару пытался двигаться уверенно, но каждый толчок встречался сопротивлением — не открытой борьбой, а скрытой игрой силы, лёгким давлением, точными движениями. Губы Хару коснулись плеча, оставляя едва заметный след укуса, чтобы ощутить реакцию тела. Дыхание Умути стало прерывистым, с лёгким рыком, когда он одновременно отталкивал и тянул к себе Хару, играя с границей контроля. Каждое движение его бедер было как мягкий вызов — «Я не просто подчиняюсь, я делаю это на своих условиях». — Думаешь, что сможешь управлять мной полностью? — прошептал он сквозь зубы, слегка прикусив нижнюю губу. Его голос дрожал, но в нём звучала стальная уверенность, смешанная с азартом. Хару попытался глубже, но Умути мгновенно сжал ладонью его бедро, подтянув к себе, и провёл рукой по ягодице с лёгким давлением, с царапинами, которые оставляет, подобно метке.  Показывает — здесь он диктует ритм.  Лёгкое опьянение делало движения смелее, дерзкие рывки собственными бедрами создавали впечатление, что Хару уже теряет часть контроля. Губы и зубы оставляли следы на шее и лопатке, но это было не просто удовольствие — это был сигнал: «Я могу быть мягким, могу быть опасным, но подчинение не значит полная потеря власти».  Ладонь сжимала темный затылок, пальцы заплетались в волосы, а другая рука придерживало тело на весу.  Лёгкое опьянение смешалось с адреналином: сопротивление стало игривым, но дерзким, дыхание Хару — инструментом, который Умути использует для управления моментом.  Тело лидера скользит, изгибается, обвивает разум темноволосого, заставляя следовать за собой, и в этом хаотичном танце страсти и контроля Умути ощущает полный кайф — он не потерял себя, он сам диктует правила, даже когда кажется, что сдаётся. Стон.  С резким рывком Умути переворачивает Хару на спину и уверенно садится на его бедра, ощущая напряжённые мышцы под собой, контролируя вес и положение. Его руки коснулись груди, удерживая близко, а губы скользили по плечу и шее, оставляя едва заметные следы — мягкие, но дерзкие. Каждое касание было одновременно игрой и вызовом:  «Я могу быть податливым, но правила здесь мои». Дыхание Хару стало прерывистым, смешиваясь с его собственным. Маленькие движения бедрами Умути задавали ритм — едва заметные толчки и лёгкие рывки создавали ощущение борьбы, но без открытого конфликта. Он позволял Хару действовать, но каждый шаг подчинял его условиям, слегка направляя движения, оставляя место для ответа, но контролируя момент полностью. — Не забывай, кто здесь Мамочка, — прошипел он сквозь зубы, дыхание горячее, губы едва касались шеи Хару. В этом шёпоте была сталь и провокация, вызов и приглашение одновременно. Его глаза блестят из-за слез, пульс учащён, но он держит себя в контроле. Каждое движение, каждый укус, каждый толчок бедрами — сигнал: он не просто подчиняется, он создаёт правила этой игры заново. — Хорошо, Мамочка, — промурчал Хару, напрягая пресс и поднимая корпус.  Движения с лёгкой дерзостью, меняя угол наклона, слегка отталкивая и притягивая Хару, оставляя следы на шее и плечах. Лёгкое касание зубов, почти незаметные укусы — это был язык власти, тонкая игра контроля. Руки управляли положением Хару, удерживая и направляя, создавая ощущение, что даже когда он кажется покорным, он задаёт правила всей игры. Опьянение добавляло смелости, каждое движение стало дерзким, инстинктивным, наполненным напряжением и страстью. Стоны стали громче, всхлипы отбивались от стен комнаты. Тело Хару подстраивалось под ритм Умути, который с лёгкой игривостью контролировал темп, угол и давление, создавая тонкую игру между сопротивлением и подчинением, между провокацией и ответом. Глаза блестели, дыхание учащалось, пальцы слегка сжимали плечи, бедра ритмично двигались, губы оставляли следы на плечах, шее, лопатках — всё было частью игры, в которой власть и страсть переплетались. Он чувствовал абсолютное удовольствие от контроля и близости, от тонкой грани, где напряжение, дерзость и эротическая интрига сливались в единый танец. Ритм испульсом отдавался в руки. Ладони становились плетью, замахиваясь, звонко ударяясь о голые бедра Умути. Шлепки разносились по комнате, кажется, слишком громко. Бледная кожа алела под ударами. Хару лишь на секунду задумался, что было бы приятно увидеть, как лидер страдает на следующий день, стараясь максимально невозмутимо сесть на стул.  Пальцы обвили острый подбородок, поднимая голову вверх. Язык прижался к ложбинке между ключиц, словно пытался проникнуть в «ямку души». С лёгким нажимом, Хару поднялся языком вверх. Вдоль шеи. Обводя кадык, мягко щекотя кожу. В конце пути, остановившись у подбородка, Хару слегка прикусил его, губами спускаясь обратно.  Казалось, что виски стал частью Умути. Тело, так плавно, но так точно насаживающееся на член, пьянило лучше любого алкоголя. Хару присосался к кадыку, словно через него мог насытиться остатками терпкого янтарного напитка.  — Надо запомнить марку, — прошептал Хару, надаваливая на нижнюю губу Умути большим пальцем.  Рот Умути покорно открылся. Хару высунул язык, проникая внутрь глубоко, но почти не используя губ. Языки столкнулись в борьбе за первенство. Умути, выбравший холод, как способ защиты. И Хару, отчаянно пытающийся согреть — растопить сердце Снежной Королевы, опьяненной не только шотландским виски, но и телом напротив.  Обнял Умути за плечи, возвращаясь в лежачее положение, утягивая лидера за собой. Он уткнуться носом в перекат плеча, втягивая терпкий запах цитруса наряду с потом, виски и кровью от укусов.  Хару подогнул ноги, приподнимая бёдра и входя под новым углом. На этот раз медленно. Мучительно. Дразняще. Он рястягивал удовольствие, словно переливал мёд тонкой струёй. Упивался стонами и хрипами в самое ухо, от нетерпения покусывая и без того изувеченную своими зубами кожу.  Младший сделал еще несколько глубоких толчков, сопровождаемых задержкой дыхания, дабы не закричать от наслаждения от чужого тела. Хару вцепился пальцами в предплечья Умути, выходя из него и кончая, пачкая тёмную обивку дивана.  — Надо тебя выводить из себя почаще, — переведя дыхание сказал Хару, погладив Умути по волосам и мягко целуя в лоб. Ответа от Лидера он уже не услышал.