Под маской

Ветер поднимал песок и колючую пыль на Диких землях. Она летела прямо в лицо, забивалась в складки одежды. Здесь не было ни жизни, ни надежды, ни будущего, лишь серое небо, чёрная земля и этот вечный, неутихающий ветер, который, казалось, дул с самого сотворения мира и не собирался останавливаться никогда. Ветер был единственным живым существом в этой пустыне. Он был свидетелем всех преступлений, которые совершались на этой земле, и всех тайн, которые она хранила. Октавиан шёл вперёд, не оглядываясь. Его чёрный балахон развевался за спиной, как траурный флаг. Ткань хлопала на ветру, издавая сухие, резкие звуки, будто кто-то рвал простыни на лоскуты. Капюшон был глубоко надвинут на лицо, пряча его белые волосы, которые когда-то вызывали восхищение и зависть, а они сейчас они стали напоминанием о том, что время не властно над ним. На его лице была маска. Чёрная. Гладкая без намёка на черты лица. Она скрывала всё: его возраст, выражение и ту ледяную усмешку, которая застыла на губах, когда он в последний раз смотрел на Ковчег. Маска была неотъемлемой частью его, как кожа, кости и те двести лет, которые он прожил, не старея. Он ушёл. Не через главные ворота или пропускные пункты, где его могли узнать и схватить те, кто ещё вчера называл его Канцлером. Он ушёл через старый, заброшенный тоннель, который был прорыт, когда Ковчег только начинал строиться и люди ещё верили, что стены спасут их от всего. Тоннель давно забыли все, кроме него. Он всегда знал о запасных выходах и готовил пути отступления. Октавиан всегда думал на несколько шагов вперёд. Это было его преимуществом… и его проклятием. Там, за его спиной, остался Ковчег. Его город и творение.  Он правил им двести лет. Двести лет лжи, страха и надежды, которую он сам же и выдумал, как искусный кукольник, дёргающий за ниточки. Люди называли его спасителем, не зная, что именно он создал тех, от кого они прятались за стенами. Люди молились на него, не зная, что их молитвы, лишь ещё один виток его грандиозного эксперимента.  А теперь они кричали его имя на площадях, но уже не с благодарностью, а с требованием крови. «Где он?! Где Канцлер?!» — этот крик преследовал его даже здесь, в пустыне, где не было ни души. Он отдавался в ушах и мешал сосредоточиться. Был как шум в голове, который не уходит, и как совесть… если бы она у него была. Он не обернулся. Он запретил себе оборачиваться. Потому что если обернётся, возможно, в его груди что-то кольнёт… какая-то глупая человеческая слабость. Он не мог себе этого позволить. Что он будет делать? Он построит новый мир. Как создал этот проклятый Ковчег: из руин и пепла, из чужих смертей и своей воли. Он всё умел, всё мог. У него было время. Он шёл вперёд, и ветер хлестал его по лицу, отбиваясь от маски. Пыль от сильного ветра забивалась под воротник, за пояс, в обувь, но он не останавливался, не замедлял шаг и не позволял себе сомневаться. Он пытался вспомнить тот день, когда впервые надел маску. Это было так давно, что он сам уже забыл точную дату. Иногда он даже не помнил свое лицо под ней: какая форма губ, какой разрез глаз, какой цвет кожи. Забыл, как выглядит его настоящая улыбка. Но это не имело значения. Лица не важны. Важна воля, цель и власть, которую никто не сможет у него отнять, потому что он носит её внутри себя, в каждой клетке своего тела. Он сделает это снова, построит новый Ковчег, где никто не знает его имени. Или, может быть, он построит что-то другое. Армию. Да. Армию, которая пойдёт за ним, не задавая вопросов, которая не предаст. Армию, которая сметёт старый мир и построит на его руинах новый по его правилам, образу и подобию. Он криво улыбнулся под маской, без тени той наигранной теплоты, которой он одаривал своих подданных в редких обращениях к народу. Теперь не нужно было притворяться и можно быть собой, кем он стал за эти двести лет. Он ещё вернётся. И тогда Ковчег снова падёт к его ногам. Не потому, что он сильнее, а потому, что без него они никто. Он создал их, воспитал их, дал им страх и надежду, и они не умеют жить без того, кто правит их тенями. Он ярко представил этот день, как он подходит к стенам как завоеватель и триумфатор. Как тот, кто возвращается домой, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву. И толпа, которая недавно требовала его крови, замирает, узнавая человека в маске. Кто-то кричит «Канцлер вернулся!», и этот крик разносится по улицам. Они будут бояться, потому что они всегда боялись. Это было единственное, чему он научил их по-настоящему — бояться: стен, монстров, его. И эта боязнь его главное оружие, которое острее любого меча, сильнее любой армии, надёжнее любых стен. Ветер стих. На несколько секунд в этом пустыре воцарилась тишина. Абсолютная, неземная, такая, какая бывает только перед самой сильной бурей, когда природа задерживает дыхание. В наступившей тишине он услышал своё дыхание. Он остановился. Поднял голову в серое небо, где не было ни солнца, ни звёзд, только бесконечная, безликая пустота. Ни одного просвета. Ни одного луча. Только эта серая, давящая тяжесть, которая висела над Дикими землями. — Ты думаешь, ты победил? — спросил он у пустоты. Голос его был глухим из-под маски, но в нём звучала такая уверенность, сила и непоколебимая вера в себя, что если бы кто-то стоял рядом, он бы отступил на шаг, а потом ещё на один. И, возможно, упал бы на колени. — Ты думаешь, эта маленькая победа — конец? Ты ошибаешься. Это только начало. Он сделал глубокий вдох на этой земле, где он проиграл и его вычеркнули из истории, как ненужную страницу. И шагнул вперёд в неизвестность. Там, где начинается его новая история. Там, где кончается Ковчег. Где нет стен, нет законов, нет людей, которые смеют судить его. Только песок, ветер и свобода. Свобода быть тем, кем он хочет. Тем, кем он всегда был: жестоким и несгибаемым. Чёрная фигура медленно растворялась в серой мгле. Балахон развевался на ветру, и казалось, что сама природа поглощает его, делает частью своего безмолвного, безжалостного пейзажа. Ещё минуту назад он был здесь, его сапоги оставляли следы грязной земле, его дыхание смешивалось с ветром. А теперь только тень, которая исчезает на горизонте, сливается с дымкой, становится невидимой, оставляя за собой лишь пустоту и вопросы без ответов. Следы его сапог уже заносило ветром. Через час они исчезнут совсем. Словно его здесь и не было. Словно все двести лет правления, тысяча смертей, миллион сломанных судеб было просто сном и чьим-то кошмаром и больной фантазией.