После собора. Ночь

Лицо что-то кололо. Данковский приподнялся, силясь осознать где он. Полумрак. Шея затекла. Из звуков только дыхание спящего рядом Бураха. Ах да, комната Фархада, которую он решил показать Артемию и тот сказал, что это вообще-то спальня. И предложил отоспаться за все 12 дней эпидемии, потому что 13 день в этом городе планировал быть не лучше предыдущих. Ранние пробуждения, как и ясность в голове по утрам, были совсем не характерны Даниилу. Странно, что он проснулся раньше коллеги, хотя, вероятно, спать лицом на ковре, уткнувшись в шерстяной свитер, было некомфортно для его кожи. Но мягкие ковры, подушки и стеганые одеяла в этой комнате обещали хороший отдых. Уж точно получше 4 часов сна под самой крышей обсерватории на скрипучей пружинистой кровати, все что он мог себе позволить в последнюю неделю. Взгляд Бакалавра остановился на безмятежном Бурахе. Тот лежал так, будто и во сне рассматривал степное небо: одна рука под головой, вторая раскинута, не хватало только пытливого взгляда голубых с чуть зеленоватой каемкой глаз и травинки, зажатой в зубах. Данковский отвернулся. Такие сантименты могли завести не туда. Разум следовало переключить. Бакалавру так много хотелось узнать про этого человека все 12 дней. Кто он такой, почему так уверен в себе, будто знает все наперед. «Воля сделает любой выбор правильным», так он, кажется, говорил. Бакалавр не мог понять такую точку зрения, в его мире у любой задачи был один единственный верный ответ, хотя прийти к нему можно разными способами. В этом и была наука. К Гаруспику у него был исследовательский интерес. Так он это себе объяснял. Он не этнограф, но когда почти 12 дней ищешь решение сложнейшей из задач на своем пути, невольно начинаешь интересоваться, что за Уклад, Линии, Удурги, Менху. Он даже пытался выучить несколько слов на степном, но не преуспел. Латынь была языку привычней, совсем другие движения. "Рационализируй, Данковский. Ты ведь боишься узнать истинные причины нарастающего жара внутри?" — съязвил внутренний голос. Даниил изучает лицо степняка. Классическое славянское, разве что раскосый разрез глаз чуть выдает восточную кровь. Между бровей пролегла морщинка, Бурах суров даже во сне. Руки тянутся прикоснуться, проверить, не из камня ли с кургана Раги этот человек. «Рискуй, играй на все», — продолжает внутренний голос, Даниилу хочется огрызнуться. Может, у него от длительного применения морфия тоже завелся свой собственный Крысиный пророк в голове? «Другого шанса не будет. Ты прожил в этом городе гораздо больше, чем обычные 12 дней, и так и не нашел времени познать этого человека? Данковский, ты смешон. Даже если проснувшись он оттолкнет, ударит тебя и хлопнет дверью, оскорбится на всю оставшуюся жизнь, ты ничего не потеряешь. Ты ведь уедешь завтра. С твоими-то наклонностями, пора бы давно привыкнуть к непредсказуемости фатума. Ты видел как он смотрел на твои ноги?» Да, Даниил видел. Когда Бураху пришлось ставить ему инъекцию морфина в ногу, потому что живое место на руках уже кончилось, он не испытал к нему презрения или отвратительной жалости, он на него пялился. И еще улыбался. Чужая душа — потемки. Многозначительные слова, какие-то недомолвки и полунамеки преследовали их разговоры всегда. Бакалавр расстегивает алый жилет, жарко. Нужно выйти покурить и успокоиться. И тут он обнаруживает, что шейного платка на нем нет. Но он не снимал, слишком неловко было растерять перед коллегой хоть каплю собранности, особенно после постыдного введения морфина. Неужели Бурах снял, когда он уже уснул? Зачем? Хотел посмотреть на шею, или чтобы Даниил не укололся брошью, случайно расстегнутой во сне? Такого не может быть. Но нежность уже поднимается из низа живота и распирает грудную клетку. Рукам хочется позволить себе столько всего, но Даниил оттягивает ворот изношенного свитера, а затем припадает горячим ртом к шейной артерии, будто хочет напиться из источника силы и спокойствия. Менху приходит в себя странно быстро. Его руки оказываются на спине ученого и там осознают реальность, забираются под жилет, поглаживают сквозь тонкую рубашку напряженную мускулатуру, проступившую за изнурительные дни, позвонки, шею, плечи, потом зарываются в волосы, пальцы чуть впиваются в затылок, будто командуя: «Продолжай». Даниил чуть отстраняется, мимоходом пройдясь гладковыбритой накануне щекой о неровную щетину Бураха. Противоположности притягиваются, на уровне микроскопичеких частиц каждый ищет в другом то, чего ему самому не хватает. Рука Данковского где-то в волосах Бураха, исследует, чуть тянет, вторая требует освободиться от свитера. Менху подчиняется, его расширенные зрачки выдают желание и то, что называют бисексуальной паникой. О, он никогда не был с мужчиной. В честь этого Данковский дарит ему поцелуй. Они неловко сталкиваются зубами, но продолжают и язык забредает в уголок разбитой губы Артемия: почти зажила, но ранка треснула под напором и поцелуй приобретает привкус металла. Даниил хочет отстраниться, спросить взглядом, все ли в порядке, пообещать быть аккуратнее. Губы не желают его отпускать, а руки возвращают назад, целоваться. Артемий тихо стонет. Его рука оказывается в районе пояса брюк Данковского. Под него можно просунуть ладонь, и чуткие руки хирурга оказываются на ягодицах Даниила, чуть сжимают, но не рискуют идти дальше. Тот нежится и заглядывает в глаза Бураха, читает немой вопрос и отвечает так же бессловесно: «Если ты хочешь, то я научу». Данковский отстраняется, чтобы раздеться, пальцы путаются в мелких перламутровых пуговках. Брюки он снимает лишь с одной ноги, вторая штанина остается где-то в районе голеностопа и волочится вывернутым хвостом по полу. На большую роскошь все еще нет времени, они не знают, когда раздастся утренний гомон птиц и собак, призывающий новый день. Бурах с достойной скоростью успевает освободиться от одежды полностью. Тело под бельем уже заждалось, тянется струна смазки, но этого недостаточно. Даниил пытается вспомнить, не было ли где-то пузырька масла или банки вазелина. В ящике тумбы что-то позвякивает, переливаясь янтарной вязкой жидкостью. Что за чудная комната? Он чувствует на себе взгляд Бураха, наполненный тревогой. "Ты уверен, Даниил? Делаешь ли ты это не в первый раз? Чего ты хочешь?" Бакалавр улыбается и обнимает Артемия, прижимается членом к его члену, животом к животу, дает привыкнуть и ощутить, что другого выхода не будет. Им обоим требуется большее. «Все будет хорошо, мой мальчик», хочется сказать Даниилу, хотя Бурах всего на год младше его. Просто в этом танце ведет не менху. Пока что. Но он научит его всему, что знает. Он укладывает Гаруспика спиной на ковер, наносит масло на его ладонь, показывает как согнуть пальцы, как подготовить, руководит его рукой. Сначала один, потом два, глаза закрываются, ресницы Данковского задевают скулу Бураха, как крыло бабочки. Он стонет в шею Артемия, выпрямляется и приподнимает бедра, перехватывая инициативу. Гаруспик восхищенно смотрит на фигуру Данковского, мерцающую светом в полумраке, старается не думать о том, что сейчас произойдет. Придерживая его достоинство, Даниил уверенно насаживается на член, будто это совсем не доставляет ему боли. "Это противоестественно, не может быть так." — мелькает в голове Бураха. Данковский отстраняется и сидит верхом, запрокинув голову. Затем начинает умело двигаться, не просто вверх вниз, а как-то с подвывертом. Мысли Артемия спутываются, последним мелькает воспоминание: тело столичного ученого напоминает дорогой сервиз, который он видел в детстве у Равелей. Белый с кофейным переходом к каемке, такой тонкий и дорогой, что, кажется, его никогда не доставали из серванта. От движения таза член Даниила выводит мудреные узоры внизу живота Артемия, оставляя блестящий след. На теле Артемия Бураха было много ран и синяков, полученных в сумасшедшие дни эпидемии, и ни одна из них сейчас не беспокоила. Его занимал только он. Теснота, жар, тело покрывается росинками пота, острый взгляд карих глаз, скрытый за густыми ресницами. В голове мелькает, что у мужчин почему-то особенно длинные и пушистые ресницы, у женщин таких Артемий никогда не встречал. Руки Бураха соскучились впиваться то в ковер, то в бедра Даниила и он перехватывает инициативу: податься вперед, схватить эту черноглазую бестию, впиться в узкие губы. Хотелось еще раз вдохнуть запах чужеземных трав, что он почувствовал накануне от волос Бакалавра. Он притягивает к себе уже изнемогающего Даниила, прижимает одной рукой голову, другой нежно обнимает талию. "О, это был маневр для захвата власти!" — мысленно улыбается Данковский. Такие игры ему по душе, просто обычно он в этом не признается. "Теперь не дергайся, теперь я главный." — подтверждают движения Бураха. Теперь его руки удерживают Даниила чуть на расстоянии, не давая прижаться и оставляя пространство для действия. Артемий вбивает, вбивает, вбивает себя внутрь. Хочется кричать от счастья и тогда Данковский зажимает себе рот рукой. Не удерживается, проскальзывает пальцами другой руки в приоткрытый от напряженного дыхания рот коллеги, обводит его чувственные губы. «Этому тоже тебя научу, потом», думает Даниил. В изнеможении он стонет первым и распластывается на груди коллеги, их животы влажны и орошены спермой. Артемий, занятый тонкими пальцами во рту, молча кончает на несколько секунд позже, едва успевая выйти. Они лежат на персидских коврах и бархатных подушках комнаты Фархада, первого архитектора Города, мокрые и грязные, как псы. Даниил чувствует себя счастливым, такое непривычное состояние. Он перебирает волосы на голове Артемия, от влаги они начали свиваться в колечки, гладит острые скулы, небритые щеки, волевой подбородок. Carpe diem. Артемий еще раз прижимается и вдыхает запах с шеи Бакалавра, такой изменчивый, такой загадочный, такой странно родной, будто он знал его еще в детстве. Даниил смеется, кажется, ему щекотно. *** Блаженство не может длиться вечно, они собирают разбросанные вещи, Данковский втискивается в брюки, накидывает рубашку и уходит в поисках воды, гремит плошками в других комнатах. Что он скажет, если хозяйка уже вернулась, что опять побитый Бурах пришел на перевязку? Даниил приносит таз с водой и чистые тряпицы, спускает брюки и они еще несколько минут изучают друг друга, вытирая следы страстей влажной тканью. Будто подцепив заразу тревоги от Данковского, в голове Артемия проносится паническая мысль: "Что ты наделал? Это путь в никуда! Его заберут завтра в Столицу, может быть, ты никогда его больше не увидишь. Кому ты предал свою Нунэhэн, Менху? Что если узнает Уклад? Что если не поймет? Но теперь все равно, теперь ты должен, должен, должен оставить его рядом". Совершая усилие над собой Артемий медленно дышит. Сначала дела сегодняшние. Снос Многогранника скоро состоится, надо найти людей и подогнать бочки в каменный двор, проверить детей дома, собрать твирь. Они находят припасы еды в корзинах холодника Омута, делят напополам яйцо и краюху хлеба, запивая отфильтрованной водой. Ее и молоко принесли с утра к крыльцу, значит, уже прошел молочник и город пробуждается. — Возьми с собой молоко, мне не нужно, — говорит ойнон, — пригодится тебе или детям. Они отправляются вместе, переходят шумную Глотку, идут по спокойным сегодня улицам Почки. Дальше Данковский идет смотреть, как наводят орудие на Многогранник. Пусть он отказался от чудес в пользу города, смотреть вблизи на падение совсем не хочется, терзаться сомнениями в Омуте тоже. А Бурах к Управе, распоряжаться о бочках и добывать у помощников. Они должны еще встретиться на площади Мост сегодня, военные подразделения уже идут оцеплять район, чтобы осколки башки никому не навредили. Но едва ли они там смогут поговорить. «Ты сегодня еще ночуешь здесь?», Артемий не успевает спросить, как Даниил отвечает: — Я буду вечером в Омуте собирать вещи, утром поезд в Столицу. — и непривычно, мягко улыбается. Они расходятся в разные стороны. Бакалавр не оглядывается, Гаруспик старается, но не может удержаться и на секунду останавливается под темной аркой. Ему кажется, что их линии не просто пересеклись, они спутались, завязались в узелки, и теперь каждый шаг в сторону от Данковского что-то внутри дергает. *** «Можете ли вы сказать, Даниил Данковский, что неповторимый Многогранник был уничтожен из-за вашей симпатии к Артемию Бураху, а не по объективным причинам?» — Бакалавр усмехнулся, представив себя в допросной. Отвечай он перед своей совестью, он бы сказал, что это было одним из аргументов. Но он постарается, чтобы никто и никогда не узнал об этом.