Чрезвычайная безопасность

Беря во внимание все остальные помещения в этом доме, на их фоне комната Чаниля всегда пахла как-то особенно. Это был терпкий запах старого деревянного шкафа, сладкая выпечка, которую обычно пекла его мать, когда кто-то приходил в гости, и ещё нечто тёплое, что Хёнун не мог назвать никак иначе, кроме как «безопасность». Эта обонятельная память оседала в его лёгких по маленьким крупицам в течение многих лет. И отчасти Хёнун ненавидел себя за то, как остро он нуждался во всём, что так детально помнил, именно сейчас. Этим вечером они сидели на полу, как и сотни раз до этого — с первой такой встречи после приглашения в средней школе. Всё выглядело, как и всегда: газировка, чипсы, смех и приставка. Атмосфера была до тошноты обычной, но вот восприятие некоторых вещей силу возраста и обстоятельств — совершенно иное. Прямо сейчас Хёнун ловил себя на мысли, что очень долго изучает пальцы Чаниля, сжимающие банку: то, как двигаются сухожилия на его кисти и как блестит её кожа в слабом свете торшера. Раньше он не придавал такого большого значения подобным деталям. — Ты сегодня сам не свой, — вдруг начал Чаниль, не глядя на него и лениво собирая капли конденсата с жестяной банки, — С того момента, как пришёл. Хёнун не услышал его, зациклившись на желании провалиться в замеченную маленькую щель между обоев в стене и перестать быть собой хотя бы на минуту. — Хёнун. — Что? — он повернул голову, встретившись с Чанилем взглядом, в котором, доводя его до мурашек, плескалась нетребовательность. — Ты можешь не говорить. Я прекрасно всё понимаю. Но при этом и вижу, что сегодня ты пришёл не газировки попить. Уголки губ Хëнуна дëрнулись в тщетной попытке усмехнуться. — А если я ещё сам не знаю, зачем пришёл? — Тогда... я подожду. Это и было самое страшное в Чаниле: он всегда ждал. Никогда не давил, не лез, не пытался решить что-либо силой, не требовал объяснений и не ставил ультиматумов. Просто надëжно был рядом, пока другие люди сами не решали ему открыться. Только от одного понимания этой мысли ждать от него инициативы хоть в чём-то Хëнуну хотелось всё меньше. Потому что когда тебя не толкают, падать приходится самому. А падать — это всё-таки больно. — Ты когда-нибудь думал о том, — Хёнун остановился, подбирая слова, чувствуя, как предательски дрожит его голос на гласных, — чтобы перестать всё контролировать? Чаниль удивлённо хмыкнул. Приподнятые брови — привычка, которую Хёнун видел тысячу раз и которая сейчас почему-то особенно тронула его сердце — возникла перед глазами. — Я? Контролировать? Ты меня точно ни с кем не путаешь? — Чаниль по-доброму улыбнулся, — Это ты у нас главный контролёр. Даже спишь, наверное, с открытыми глазами, чтобы ничего не пропустить. — Я серьёзно. — И я. Абсолютно, — Чаниль отставил банку в сторону, разворачиваясь к другу всем корпусом, из-за чего его школьные брюки с соответствующим звуком прошелестели по полу. Теперь они сидели лицом к лицу, разделённые только пятидесятью сантиметрами воздуха, нагретого их же дыханием. И эта половина метра казалась Хёнуну чем-то одновременно ничтожно малым и бесконечно огромным. Чаниль продолжил. — Я просто... принимаю. Всë и всех. Я не могу назвать это контролем, больше похоже... не знаю. На способ жить, что ли. — Это и есть контроль, — поправил его Хёнун, — Ты принимаешь, и от этого становишься тем, кто управляет. Иногда я прихожу к тебе, когда мне плохо, потому что знаю, что меня здесь примут. Ты создал собой пространство, где я могу быть слабым. Куда я по привычке прихожу снова и снова. И ты не можешь об этом не знать. Чаниль смерил его взглядом. Хëнун привык воспринимать своего друга открытой книгой, которую можно взять и начать читать в любое время дня и ночи, однако сейчас — впервые за столько лет — её страницы были даже не хорошо зашифрованны — они были банально пусты. — Ты хочешь быть слабым? — максимально серьёзно спросил Чаниль. В его голосе не было и тени того, чего можно было бояться, — ни осуждения, ни жалости. Только чистый, открытый вопрос, требующий такого же искреннего ответа. — Нет. Хочу перестать решать, — Хёнун и сам удивился тому, как легко это вылетело, будто стояло за зубами годами, выжидая подходящего момента, чтобы сорваться с языка, — Чтобы хотя бы раз кто-то другой сказал мне, что делать, не терпя возражений. А мой мозг, наконец, отключился от постоянной тревоги. — И ты выбрал меня, — не вопрос — утверждение и проскочившая в голосе нотка удивления, смешанная с отчаянной попыткой осознать и уместить всë услышанное в своей расслабленной под конец вечера голове. Тишина повисла между ними густой, раскалëнной патокой. Хёнун отчётливо ощущал, как горят его уши, как, заглушая оставшиеся мысли, шумела в висках кровь, и предательски подрагивают пальцы, сцепленные в замок на коленях. Он только что сказал то, чего не говорил никому. Даже — особенно — Ханылю, перед которым раздевался до последней степени наготы, но говорить всё это которому было куда опаснее и сложнее. С ним была страсть, нездоровая одержимость и непонятный конец. А здесь — исключительно голая правда. — А кого я ещё могу? — Не знаю, — Чаниль непринуждённо пожал плечами, из-за чего это движение вышло немного детским, — Есть же... ну, мало ли. Ты за последнее время столько всего натворил, что я уже перестал понимать, один ты или с кем-то. Хёнуна передёрнуло, будто рой насекомых залез ему под кожу своими прохладными тонкими лапками. Чаниль не знал. Конечно, не знал. Откуда? Они никогда не говорили об этом. Хёнун сделал всё, чтобы он не был в курсе. Чтобы не видеть в его солнечных глазах столь ненавистную ему брезгливость к себе и не услышать однажды: «Слушай, мне такого не надо», боясь, что от него вновь отвернутся. Что даже всепринимающая доброта Чаниля не выдержит этой честности. Поэтому он отгородился сам ещё в самом начале, решив, что так будет лучше. А теперь, сидя перед ним, хлопает глазами и чувствует себя последним идиотом. — Что ты имеешь в виду? — Что ты изменился, — Чаниль говорил осторожно, будто выходил на рекорд во вкладке с игрой в сапëра, — Не в плохую сторону, просто... стал немного... другим. Вот смотрю сейчас на тебя и ловлю себя на такой противной мысли... Не представляю даже, о чём ты в свободное время думаешь. Где тот парень, который смеялся надо мной весь вечер и следующий день, когда я летом с дерева вальтом грохнулся? А потом ещё подкалывал меня до самого выпуска из средней школы, стоило только пройти мимо той рощи... — Его уже давно нет, — сухо ответил Хёнун и сразу же пожалел. Чаниль посмотрел на него с той особенной грустью, от которой у Хёнуна всегда опускались руки, — не жалеющей, а всецело понимающей. Это совсем не обычный взгляд. Так смотрят на человека, когда уже больше не знают, чем и как ему можно помочь. — Есть, — ласково произнëс Чаниль, — Если подождать достаточно, он обязательно проявит себя. Воздух между ними наэлектризовался. Оба чувствовали это каждой клеткой — то, как меняется что-то в самой природе их отношений, как трещит по швам привычная ткань дружбы, уступая место чему-то новому: страшному и желанному одновременно. Волоски на руках Хëнуна вдруг встали дыбом. — А если я больше не хочу быть тем парнем? — вызывающе спросил он, впервые за долгое время глядя Чанилю прямо в глаза. — Тогда... Кем ты хочешь быть? — Тобой. Чаниль замер. Его пальцы, нашедшие и вновь сжимавшие собой жестяную банку, побелели на сгибах. Хёнун видел, как дрогнули его ресницы и с какой отдачей дёрнулся кадык, когда он невольно сглотнул. — ...Чего? — Тобой, — повторил Хёнун, понимая, что уже не сможет остановиться, — Я хочу быть тобой, чтобы понимать, на кого ты смотришь. ...Быть тем, кого ты выбираешь. Тем, с кем ты будешь не только играть в приставку по пятницам и обсуждать, как прошла неделя. Знаешь... Если быть честным, я устал делать вид, что мне достаточно того, что ты просто есть в моей жизни. Поэтому я скажу прямо: этого мало. И меня разрывает от того, насколько мне мало. — Хёнун, ты... — Чаниль сглотнул снова; его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, сейчас выражало смесь шока, неверия и чего-то ещё, чему Хёнун даже боялся подобрать название, — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. Впервые за долгое время я всё понимаю! И если ты сию же секунду скажешь мне уйти, я поднимусь и уйду. Но я не могу больше молчать и притворяться, что между нами ничего нет. Чаниль долго молчал. Так долго, что Хёнун уже начал собираться вставать, чтобы, как и планировал ранее, просто уйти, сделав вид, будто ничего не было, — сбежать в свою привычную тьму, где всё понятно и больно. Он уже почти поднялся с колен, когда Чаниль вдруг потянулся вперёд и схватил его за запястье. Его горячие пальцы сжали руку ровно настолько, чтобы это почувствовалось, настойчиво давая понять, что вырваться, не причинив себе боли, будет невозможно. — Сядь, — Чаниль зрительно указал на пол, звуча так хрипло, словно он только что пробежал марафон, — Не уходи. Пожалуйста. С колотящимся в ушах сердцем Хёнун послушно вернулся на прежнее место. — Расскажи. Расскажи мне всё, — опасаясь спугнуть, на полтона ниже попросил Чаниль; он всё ещё держал его за запястье, медленно водя большим пальцем по его внутренней стороне, — Чего ты хочешь на самом деле? Не то, что должен хотеть. Не то, что удобно. А то, от чего у тебя внутри всё сжимается, когда ты об этом думаешь. Хёнун смотрел на их руки — свою и Чаниля — и не мог поверить, что это действительно происходит. Чаниль — его Чаниль, с которым они выросли, который видел его в самых разных состояниях и который ни раз приводил его к себе домой, когда Хёнун напивался в хлам после очередной ссоры с отцом, — сейчас смотрит на него вот так, смиренно ждя, слушая и не убегая. — Дотронься до меня. Где угодно. Слова — тяжёлые, прямые и почти неприличные — разбили тишину, как всякий раз падающие на дно камни мутнят чистейшую воду. — Но не как обычно. Не похлопывая по плечу и не жмя руку на прощание. По-другому. Чтобы я чувствовал твои руки на себе и знал, что это не просто так — что это что-то значит. — А что оно должно знач— — Что я тебе нужен, — Хёнун на секунду зажмурился, собираясь с силами, — Не для обыденных разговоров, и не потому что ты такой добрый и всех спасаешь. А просто... нужен. Чаниль смотрел на него во все глаза. И чужое для них обоих — частое, сбивчивое — дыхание стало единственным звуком в этой комнате, пахнущей безопасностью. — Ты даже не представляешь, — начал он вдруг, и его голос дрогнул на полуслове, — как долго я ждал, чтобы это услышать... Хёнун замер, кажется, заодно перестав и дышать. — Что? — Думаешь, мне было легко смотреть на тебя годами и убеждать себя, что я ничего не чувствую? — Чаниль отвернулся, и Хёнун заметил, как на секунду дрогнули его губы. — Ты... — он безотчëтно сглотнул, пытаясь переварить признание, — Ты только что?.. — Думаешь, легко любить того, кто не позволяет себя любить? — Чаниль повернулся обратно, в его глазах поблëскивала влажность, но голос звучал твёрдо, — И хоть я и не был свидетелем всего в твоей жизни, я всегда выбирал остаться. Поэтому просто ждал. Для меня ты всегда стоил того, чтобы ждать. Несмотря на то, что это, пожалуй, всё, что я хорошо умею. — ...Я думал, ты просто хороший человек. — Я хороший человек, — Чаниль криво усмехнулся, — Но не настолько, чтобы быть с тобой рядом просто потому, что мне может быть тебя жалко. Я возле тебя не из-за того, что я добрый, а из-за того, что не могу иначе. Хёнун смотрел на него и не узнавал. Это был вроде как и Чаниль, но в то же время и не он. Тот же взгляд, те же губы и руки, но несмотря на физические данные, ощутимо изменилась сама атмосфера. — Чаниль, я... — Погоди, — он поднял свободную руку, останавливая его, — Дай мне минутку. Я... это всё так неожиданно. Я думал, я уже смирился. А ты вдруг приходишь и говоришь такое... Чаниль замолчал, проведя ладонью по лицу. Хёнун заметил, как дрожат его пальцы и то, насколько растерянным он выглядел. — Ты боишься? — Боюсь, — честно сознался Чаниль, — Боюсь, что это сон. Что сейчас я проснусь, а ты будешь сидеть на этом же месте и смотреть на меня как на дурака. — Сны не оставляют следов, — Хёнун переплёл их пальцы, сжимая так, чтобы стало немного больно, — Так что не перепутаешь. Чаниль разглядел их сплетённые пальцы, и на его губах появилась робкая улыбка. — Та-ак, и что теперь? Я всё ещё хочу обо всём узнать, — на Хëнуна поднялись два сияющих оранжевых глаза, в которых уже не таился испуг — одна лишь решимость, светлая и глубокая, — Все твои самые постыдные желания. Те, о которых ты лишний раз даже не смеешь думать. Расскажи мне их все. Взгляд Хëнуна сфокусировался на Чаниле — единственном живом ориентире в мире, который вдруг перестал вращаться. — Но зачем? — Затем, что я могу дать тебе это, — губы шевелились медленно, тщательно выпуская слова, — И хочу, чтобы ты понимал, что со мной тебе можно быть любым, но при этом желательно, конечно, и самим собой. — Я хочу, чтобы ты был сверху, — сорвался на шёпот Хёнун, сдерживаясь от стремления спрятать краснеющее лицо, — Чтобы ты решал... как быстро, как глубоко и как долго... Хочу быть твоим настолько, чтобы забыть, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Слова жгли губы, но пресекать их уже просто не имело смысла. — Я выдержу всё. Абсолютно всё, что ты дашь. И... я хочу запомнить каждую секунду: как ты... входишь, как двигаешься, как... смотришь на меня, когда я уже не смогу сдерживаться. И... чтобы ты оставлял следы, которые бы потом обо всём этом напомнили. Лицо Чаниля не отставало в красноте ни на дюйм. — Ты хочешь, чтобы я делал тебе больно? — Не знаю, — Хёнун закусил губу, — Может быть, немного. Когда грань между удовольствием и болью стирается это так— — Я не буду тебя бить, — сказал как отрезал Чаниль, проведя большим пальцем по его отличной от собственной температуры ладони. — Но!.. — Знаю, — Чаниль накрыл его руку своей, крепко сжав, — Я знаю, что ты, возможно, привык к такому отношению. Воспринимаешь всë так, что любовь — это боль. Из-за твоего отца и из-за всего, через что ты прошёл. Но мне всё ещё не понятно, почему ты хочешь этого? Так ты чувствуешь себя живым? Хёнун молчал, потому что говорить было нечего. Чаниль видел его насквозь. — Но я не такой, — продолжил Чаниль, — Я не буду делать тебе больно. Я сделаю по-другому: буду держать тебя так крепко... что ты не сможешь дышать. Буду шептать тебе на ухо такие вещи, от которых твои колени подогнутся без воли. Буду... Хёнун смотрел на него и чувствовал, как по телу разливается жар. Никогда и ни с кем он не говорил так. Никто и никогда не обещал ему такого. — Чаниль... — Да? — ...Я хочу это. Всё, что ты сказал, — Хёнун сам удивился тому, как уверенно звучит его голос. Чаниль посмотрел на него томным, пронзительным взглядом. После чего, не торопясь, поднёс их сплетённые руки к своим губам, одарив лёгкими поцелуями пару чужих костяшек. — Тогда раздевайся. Чтобы я смог увидеть тебя всего. Хёнун поднялся на ноги. Пальцы слушались его с трудом, когда он принялся за расстёгивание рубашки. Чаниль же оставался на полу, и два огненных шара в его глазах, которыми он внимательно смотрел на него, жгли ощутимее любого прикосновения. Ткань скользнула по плечам и упала к босым ступням с тихим шелестом. На мгновение Хëнуну захотелось закрыться руками, робея из-за сомнений в своей идеальной внешности. Но вместо этого он только сильнее расправил плечи, позволяя подробно себя рассматривать. — Красивый. Ты ведь знаешь, насколько? Адресату комплимента одновременно хотелось провалиться под землю и воспарить. — Знаю. — И пользуешься этим. — Иногда. Не отрывая взгляда от Хёнуна, Чаниль медленно встал и подошёл к нему вплотную, положив свою реальную до дрожи ладонь на его изнывающую голую грудь. — Смотри на меня, не отводи глаза. Хочу запомнить твою реакцию, пока трогаю тебя в первый раз. — В первый?.. — Не как друг. Горячие, чуть влажные пальцы медленно поползли вверх, словно дразня или же проверяя, как долго он сможет терпеть. Когда они добрались до сосков, те, словно по команде откликнулись сами — тело поняло, чего оно хочет, быстрее, чем голова. Хёнун больно укусил себя за язык, чувствуя, как между ног тяжелеет от этой контрастной ласки, а стоны наслаждения начинают выдавать его. — Не надо, — предупредил Чаниль и обвил его руками вокруг талии, — Я хочу слышать тебя. Мне нужно знать, что тебе хорошо. Хёнун разжал зубы, выпуская прикусанный язык. С судорожным выдохом, он послушно для него и противоречиво для себя решил попробовать не сдерживаться. Наклонившись, Чаниль поцеловал то место на его груди, где только что касались его пальцы. Губы ощущались мягче и нежнее, словно извиняясь за прежнюю требовательность, выраженную руками. Смакуя каждый сантиметр и выцеловывая каждую из ключиц с ложбинкой между рëбер, Чаниль таял сам. Языком он чертил влажные дорожки от сосков до пупка, на что теперь Хëнун выдыхал откровенно и громко. — Да... — сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать, — Ещё... Не останавливайся. — Такой красивый... — произнёс Чаниль без надрыва и пошлости. Его рот снова припал к груди, а действия стали смелее и неразборчивее. Мокрые, но тёплые поцелуи вперемешку с лёгкими укусами — по бокам, животу — везде, где кожа особенно чувствительная и тонкая, вынуждали Хёнуна выгибаться навстречу, заставляя его отчаянно вцепляться в крепкие плечи Чаниля пальцами в поисках хоть какой-то опоры. — Можно тебя поцеловать? — едва касаясь губами линии чужой челюсти, он задаёт вопрос. — Почему... спрашиваешь?.. — Потому что ты имеешь право отказать. Даже сейчас. — Можно. Первое касание было почти невесомым. Чаниль без давления и привычной Хёнуну жадности нежно прижался своими губами к его — и застыл. Одна из его рук зарылась в пепельные волосы на затылке и притянула ближе, делая это всё так же бережно. Поцелуй углубился. Чаниль целовал его так, будто у них была для этого целая вечность: верхняя, нижняя губы, уголок рта — и снова, по кругу. От мысли, мелькнувшей где-то на краю сознания — так целуют, не когда хотят обладать или пытаются заполнить пустоту внутри, а когда просто любят — у Хёнуна подкосились ноги. Он и не заметил, как это случилось: просто вдруг осознал, что колени перестали держать, и если бы не Чаниль, он бы уже давно беспрепятственно осел на пол. Хёнун застонал в поцелуй. Это было тихо, почти беззвучно, но Чаниль услышал, и в ответ провёл языком по его нижней губе в жесте просьбы на разрешение. Хёнун приоткрыл рот, даже не подумав сопротивляться. Настойчивый язык Чаниля скользнул внутрь, просачиваясь, слово вода, заполняя рот Хёнуна по миллиметру, давая привыкнуть к своему вкусу. Он двигался медленно, облизывая нёбо, задевая зубы и переплетаясь с языком Хёнуна в мокром, скользком узле. Слюна смешивалась, рождая тихий, влажный звук, от которого низ живота периодически сводило судорогой. Хёнун чувствовал, как эта же самая слюна собиралась в уголках его рта, как она постепенно проступала и текла по подбородку, но Чаниль не останавливался, целуя только напористее и глубже, не оставляя иного выбора, кроме как проглотить смесь их вкусов. Когда они отстранились друг от друга, одинаково тяжело дыша, Хёнун уткнулся лбом в плечо перед собой. Его руки сами собой обвились вокруг потеющей шеи Чаниля, прижимая того ближе, хотя ближе было уже просто некуда. — Я сейчас... упаду. — Не упадёшь. Я... держу тебя. — Нет, правда... Ноги... не слушаются. — Значит... пока что я всё делаю... правильно, — Чаниль устало усмехнулся, и его дыхание шевельнуло пепельные волосы на чужом затылке. Продолжая вжиматься в обжигающее даже через рукав футболки плечо, Хёнун утомлëнно прикрыл глаза, но в следующее же мгновение почувствовал, как качнулся — Чаниль подхватил его под колени — и опустил на свою заправленную ещё с утра кровать. А сам навис сверху, заполняя собой всё пространство и избавляя от лишних мыслей. Улыбнувшись с довольным видом, он наклонился и вовлёк Хëнуна в новый, недолгий поцелуй. И как только Чаниль оторвался от столь нравящихся ему губ, в его ни капли не хищном взгляде вспыхнуло что-то опасное. — А теперь, — начал он, расстёгивая ремень на школьных брюках Хёнуна, пока его пальцы чуть заметно подрагивали то ли от волнения, то ли от сильного желания, — запомни, что со мной ты в безопасности. Всё остальное не имеет значения. Хёнун сморгнул подступающую к роговицам влагу и позволил себе утонуть в тепле обещания, которое ему только что озвучили. — Спасибо, — потерялось где-то между их вновь соединившимися языками. Когда Чаниль, скользнув тыльной стороной пальцев по выступающим косточкам бёдер, потянул ткань вниз — сначала брюки, обнажая колени, а следом и скрывающее очевидное возбуждение бельё — Хёнун мёртвой хваткой вцепился в кровать. — ...Ч-Чаниль, — выдохнул он, когда тот оторвался от его губ, чтобы прикусить ключицу, — Чаниль, я... — Да?.. — Я не знаю, как долго про... продержусь. Ты меня... с ума сводишь... Рыжие волосы ярким пламенем взметнулись вверх, лишь удосужилось Чанилю резко поднять голову. — Просто отпусти себя. Доверься мне. Хёнун закрыл глаза и всё же позволил себе расслабиться. Оставляя влажные дорожки, губы Чаниля скользили по его животу, пару раз обводя пупок, из-за чего рельефные мышцы чужого пресса рефлекторно дëрнулись. А горячие пальцы, сжимающие его обнажённые бёдра, постепенно развели их шире, делая Хёнуна окончательно уязвимым. Почувствовав горячее дыхание на самом чувствительном месте своего тела, Хëнун крупно им вздрогнул. Пробное касание языка к наливающемуся кровью члену было таким нежным, что Хëнун едва не заскулил. Конечно, это происходило не в первый раз, когда его так касались. Но в первый раз, когда кто-то делал это так аккуратно и естественно. Затем шершавая поверхность языка ощутилась на длине — от самого низа до головки — после чего Хёнун вдруг остро осознал: «Он сейчас... пробует мой...» — вкус, который Хëнун сам знал только по собственным пальцам. От мысли об этом выгнуло сильнее, а внизу живота окреп давящий узел. Ладони комкали простыни, и где-то глубоко в груди зарождался стон, который вот-вот должен был вырваться наружу. — Ох... — Всё хорошо? — голос Чаниля звучал по-родному. — Очень. — А так? Он неожиданно взял в рот, и всем звукам в ушах Хëнуна пришёл конец. Осталось только влажное тепло, ритмичные движения, и руки, сжимающие бёдра и не дающие двигаться, удерживая его на месте. Чаниль будто знал, как надо — понимал, когда нужно ускориться, когда замереть, а когда добавить язык. Иногда он специально делал это мучительно медленно: вбирал почти до конца и постепенно выпускал из своего рта длину всё пуще твердеющего члена. Однако каждый раз Чаниль оставлял нижнюю губу прикованной к его головке, чтобы в удачный момент снова вобрать Хëнуна немыслимо глубоко. Последний не мог не извиваться в такт этим сумасшедшим движениям. Его дыхание сбивалось практически без остановки, голова была свободна от мыслей, а единственное, что у него получалось выдавить из себя — это хриплое «Чаниль...», выдыхающееся то ли с мольбой, то ли с благодарностью. Хëнун слышал собственные стоны, но не имел права их контролировать. Поэтому он больше концентрировался на том, как напряжение со зверской скоростью нарастает где-то внутри его живота, и всё тело вибрирует от близости разрядки. — Чаниль, я!.. Я сейчас!... В самый удобный для завершения момент его член лишился горячих оков. — За-зачем?! — Хёнун разочарованно застонал от потери — громко и почти зло. — Ещё не время, — ответил ему Чаниль, приближаясь к непонимающему ничего лицу через опору на руках и юрко забираясь своим влажным языком сквозь его сухие губы; Хёнун тут же почувствовал собственный вкус, который на чужом языке оказался для него поразительно возбуждающим, — Я хочу, чтобы ты кончил со мной. Щёки чуть ниже розоватых глаз вспыхнули похожим оттенком, ведь тело откликнулось раньше разума. Бёдра дёрнулись в поиске трения, а прежний протест умер, словно и не родившись. — Так что терпи. Чаниль посмотрел на него восхищëнным взглядом и потянулся куда-то в сторону — к тумбочке. Хёнун лишь услышал, как открывается ящик и как что-то шуршит. — Ты что там.. ищешь?.. — Было где-то... — абстрагированно произнёс Чаниль, продолжая рыться в ящике, — А, вот. Он вытащил небольшой тюбик чего-то и покачал им перед Хёнуном. — Смазка, — тут же пояснил он, не планируемо зардевшись, — Купил неделю назад. Думал, может когда-нибудь пригодиться. Но не рассчитывал, что так скоро. — ...Ты купил смазку за неделю до того, как я пришёл? — Хёнун приподнялся на локтях, с удивлением глядя на него из-под чëлки, — Ты что-то задумывал? — Нет! — Чаниль покраснел ещё сильнее, — То есть... я не планировал ничего конкретно сегодня. Просто, ну... надеялся, что когда-нибудь. А вдруг... — Чаниль. — ...Хëнун? — Ты самый милый человек, которого я знаю. Иди сюда, — Хёнун многозначительно притянул его к себе, опрокидываясь вместе с ним на спину, — Покажи, как ты это представлял. Чаниль кротко кивнул и с облегчением выдохнул. Весь воздух вышел из лёгких разом, унося с собой годы ожидания, сомнений и молчаливой боли, позволив тёплому ощущению счастья прийти на вдохе. Устроившись между ног, которые вполне можно было сравнить по цвету с фарфором, он выдавил прохладную смазку в свою жгучую высокой температурой ладонь и, морально загрузившись, ненадолго подвис. — Не волнуйся, ты не сделаешь мне больно, — Хёнун заметил этот душевный перепад и положил свою руку ему на колено, — Я доверяю тебе. Начинай. Чаниль встряхнул головой и провёл влажными от слегка липковатой субстанции пальцами снаружи, смазывая и подготавливая к проникновению напряжённое колечко мышц. Независимо от себя Хёнун вздрогнул. Первый палец входил так медленно, что он успел почувствовать каждую его фалангу до самого крошечного движения. Затем, надавив чуть сильнее, этот самый палец полностью проник внутрь и остановился, давая привыкнуть. Хёнун шумно и продолжительно выдохнул, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются, принимая это новое и такое странное ощущение. — Нормально? — с беспокойством в голосе поинтересовался Чаниль, стараясь не дрожать. — Да... Давай ещё. Чаниль снова только кивнул, хотя Хёнун вряд ли смог бы это увидеть: глаза были закрыты достаточно плотно, ведь всё его внимание сфокусировалось на ощущениях. Спустя минуту добавился второй палец — сразу смазанный и скользкий, и на этот раз Хёнун зашипел сквозь зубы. — Т-тебе больно? — Немного. Но... всё в порядке... Лучше... Чаниль!.. — Да? — Поцелуй меня. Хёнун почувствовал приближение по тени, что упала на его горящее от приливающей крови лицо и по тому, как замедлилась рука Чаниля, всё это время гладящая его вдоль бедра. Их губы встретились — и поцелуй вышел почти не похожим на все предыдущие. Более страстным и жадным, и от этого ещё больше сводящим с ума. Чаниль целовал его так, будто пальцы внутри это не одно из главных событий этого вечера, а просто приятное дополнение. Язык, плавно скользнувший Хëнуну в рот, заполнил, отвлёк и подарил ему другую точку фокуса. Хёнун безудержно застонал в поцелуй около трёх раз, отчётливо чувствуя, как внутри одновременно с пылающим языком Чаниля в его рту задвигались ещё и пальцы. Теперь уже полноценно два. Теснота перестала быть дискомфортом, превращая чувство заполненности в нечто тягучее и почти сладкое. — Ещё, — надрывно выдохнул он Чанилю в губы, — Третий. — А... не рано? Ты уверен? — Д-да. — Тогда... продолжаю. Третий палец входил с периодическим усилием, заметным даже сквозь с излишком добавленную смазку. Хёнун с растекающейся в груди обидой чувствовал, как сопротивляются его мышцы, как тело тем самым кричит «пока рано», но желание, надувающееся в желудке, словно воздушный шар, диктовало обратное. Чаниль замер на полпути, давая время привыкнуть, но Хёнун понимал его и без слов — то, как напряглись пальцы, готовые отступить при первом же намёке на дискомфорт, говорило о страхе. Но ждать, чтобы приноровиться сильней, ему больше не хотелось. — Войди в меня. Сейчас. Пальцы Чаниля скользнули наружу — медленно, с мучительным сопротивлением, будто разгорячённое тело не хотело их отпускать. Напоследок они согнулись внутри, задев то самое место, от ощущения на котором Хëнун сложился пополам. В его горле почти что застрял сдавленный хрип, если бы он вовремя не застонал от ощущения пустоты, что вышло непроизвольно. Но Хëнун тут же забыл обо всём этом, как только увидел, что Чаниль стягивает с себя футболку. Хлопковая ткань поползла вверх, открывая живот — плоский, с рыжеватой дорожкой волос, уходящей под резинку брюк. За ней показалась грудь, не рельефная, но широкая, с твёрдыми сосками, которые уже стояли от возбуждения. Было заметно, как часто вздымается его грудная клетка. Но он был красив. Весь: от покрасневших кончиков ушей до липких от смазки ладоней, бессознательно сжимающихся в кулаки и разжимающихся снова. Хёнун смотрел на него и не мог поверить, что всё это происходит с ними на самом деле. Затем Чаниль ловко справился с пуговицей на брюках. Её щелчок вышел чётким, почти вызывающим, а следом, под лёгкое шипение ткани, поползла вниз молния. В образовавшейся благодаря ей прорехе мелькнула тонкая полоска его чёрного белья, туго натянувшегося на выступающих вперёд бёдрах. Под ним угадывалось то, что последние полчаса напоминало о себе каждым движением, поцелуем и взглядом на голого друга детства. Чаниль почувствовал, как краснеют нос и щëки. Отчасти это было нелепо, учитывая факт всего, что уже произошло между ними. Однако предательское смущение всё равно отражалось на внешности. Он никогда не делал этого нарочно, никогда не раздевался с мыслью «сейчас меня будут рассматривать». А Хёнун смотрел и досконально, не отрываясь, изучал его подтянутое тело, широкие плечи и выступающий бугор под ослабшими брюками. На долю секунды Чаниль оцепенел, неловко встречаясь с ним взглядом. В его глазах читался вопрос: «Ты всё ещё хочешь этого?», на который Хёнун ответил по-своему — прикусил губу и чуть заметно кивнул, разводя бёдра шире. Упираясь коленями в матрас, а руками — по обе стороны от метающейся головы, Чаниль входил медленно, останавливаясь каждые несколько сантиметров. Таз Хёнуна сводило судорогой от ощущения постепенного заполнения. Проверяя, слушая, и наблюдая какое-то время, Чаниль удостоверился, что может загнать член полностью. И когда он сделал это, они оба замерли, почти не дыша. — Боже, — ахая, он через силу заговорил, — Ты такой... горячий и... тесный. — Д-двигайся. Пожалуйста... — Подожди... Сначала дай себе привыкнуть. Хёнун поджал пальцы ног, сдерживая нетерпение. Он чувствовал Чаниля — всего, целиком: каждую пульсацию внутри себя, каждую дрожь его напряжённых бёдер, каждый сбитый выдох на своё ухо. Собственных ощущений было так много, что мозг отказывался их обрабатывать. Так много и одновременно мучительно мало. Потому что хотелось движения: Хëнун жаждал толчков. Того самого ритма, который должен был разорвать эту сладкую пытку. Всё его тело звенело натянутой струной, ожидая, моля и требуя. — Чаниль, — прошептал он, и в этом имени смешалось всё: влечение, невольность и обещание. Теперь это его поняли без слов. Чаниль начал двигаться. Последовательно, раскачиваясь, входя и выходя то до половины, то почти до конца, чтобы вновь погрузиться в эту обжигающую половой орган теснину. Хёнун стонал в голос, не сдерживаясь и не пытаясь показаться кем-то другим. Он был просто собой, откровенным и счастливым до слёз. Каждый второй толчок отдавался в затылке и пятках, упирающихся в простыни, которые, в свою очередь, очень бережно хранили запах Чаниля, делая его неотъемлемой частью процесса. Хёнун чувствовал, как с всë новым движением тает последнее сопротивление его тела. — Смотри на меня, — наконец приказал Чаниль, и он послушно поднял глаза, встречаясь с невероятно суровым взглядом. Уже было не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Голос Хёнуна сорвался на крик, и Чаниль обнаружил, что от этого прежде не знакомого и столь живого звука, вызванного им, по его позвоночнику промчался электрический ток. Он продолжал двигаться, привыкая к ощущению того, как тело Хёнуна отвечает на его малейшее попадание «в цель». — Чаниль... Быстрее! Прошу тебя! Чаниль ускорился: толчки стали глубже, резче и быстрее. Теперь он не просто проезжался по стенкам, а натурально вбивался, заставляя кровать под ними синхронно поскрипывать. — Вот-т так? — проронил он, чувствуя, как сбивается собственное дыхание. — Да. Ещё. Не... останавливайся. Хёнун обхватил его ногами, притянув ближе, с готовностью принимать ещё глубже и куда охотнее. Чаниль вошёл в ритм — тот самый, когда уже ни о чём не думаешь и ничего не контролируешь, игнорируя страх сделать что-то не так. Каждый импульс отдавался дрожью в исцелованном и лежащим под ним теле, которая передавалась и ему. Он видел, как меняется лицо Хëнуна, как с него исчезает неизвестной ему природы напряжение и остаётся лишь пошлое, неприкрытое наслаждение. — Невероятно... красивый... Хёнун вальяжно открыл свои отливающие бирюзой глаза и посмотрел на Чаниля мутным, расфокусированным взглядом. Доверие — настоящее, безграничное и пугающее в своей полноте — плотно окутывало обладателя самого привлекательного личика в классе от его босых холодеющих ног до сáмой головы. — Только... с... тобой, — среди стонов, пытался что-то различимо донести Хёнун, — Только с... тобой я могу... быть... так слаб. Чаниль чувственно поцеловал его, не сокращая подвижности бёдер. Продолжительное время спустя их зверский темп начал потихоньку стихать. Чаниль, прислушиваясь к себе — к тому, как приятно и горячо было внутри, думал и о самочувствии Хёнуна. Тот, практически накрытый им, с остановками, учащённо дышал. Его ресницы на прикрытых глазах дрожали, а пальцы всё ещё сжимали солёные от пота массивные плечи, оставляя на коже розоватые полумесяцы. И в какой-то момент Чаниль остро почувствовал, что возбуждение в теле Хëнуна скоро настигнет пика. То, как мышцы его живота неистово каменели, как царапали спину до кровоточащих ссадин ногти и как изо рта выходили лишь рваные всхлипы — было ни чем иным, кроме как прямым знаком. — Сейчас...Чаниль, я... Я не могу больше!.. — Я здесь, Хëнун. Давай. Кончи для меня, — прошептал ему на ухо Чаниль, вновь ускоряясь. Хёнун закричал. Совершенно не стесняясь и не думая о том, как это звучит и выглядит со стороны. Его тело выгнулось дугой, прижимаясь к Чанилю так сильно, словно хотело стать его частью. Пятки упёрлись в простыни, и сквозь пелену нахлынувшего удовольствия Хёнун различил, как пульсирует внутри него член, с болезненным воплем излившись на свой живот. Между их телами обильно разлился липкий и непристойный жар. Хёнуну было так хорошо, что слёзы с двух сторон потекли по вискам, увлажняя волосы. Чаниль вышел из него через пару недолгих мгновений — практически сразу, чтобы не кончить внутрь — Хёнун не просил, но спрашивать уже было некогда. Он приподнялся чуть выше, встречая помутневший розоватый взгляд, и только тогда позволил себе разрядку. Горячие капли одна за другой упали на подрагивающий от прежнего напряжения пресс, смешиваясь с тем, что там уже было, и растекаясь по его коже тёплыми озёрами, заставляя мышцы сокращаться вслед за остаточными спазмами. Чаниль кончал, не отрывая взгляда от столь давно увязывающих его в себе глаз. После всего он обессиленно рухнул рядом, крепко прижимая Хëнуна к себе и зарываясь носом в его мокрые от пота и слёз пепельные волосы. Тот на одном лишь остатке сил молча гладил его по спине, чувствуя, как собственное сердце замедляет бешеный бег, понемногу возвращая способность думать. И впервые за долгое время, даже будучи на пределе, его мысли были не о проблемах или о себе, а о том, какой Чаниль невероятный. — Ты... как? Хëнун не ответил. Чаниль почувствовал, катящиеся по своему, обнимающему его шею, предплечью странные крупные капли — и только через секунду понял, что это. — Хёнун? Ты плачешь? — Не обращай внимания. Это просто... слишком. Слишком хорошо. Я не привык к такому. Чаниль прижал его покрепче, целуя в висок, а затем и в солёные губы. — Боюсь тебя расстроить, но, думаю, я просто обязан это сказать, — начал он тихо, — Привыкай. Теперь я всегда буду рядом. Хëнун развернулся к нему, насколько ему позволяли их почти что сплетённые воедино тела и усталость, разливающаяся по мышцам. Он фыркнул в счастливом облегчении и уткнулся лбом в плечо Чаниля, вытирая им влажные дорожки со своих щëк. Через время Хëнун расслабился, начав сладко и безмятежно засыпать. И в итоге — заснул, сделав это под ровный стук сердца человека, который пообещал быть с ним рядом всегда. За горизонтом грядущей ночи, их ждало утро. Ни какие-нибудь родители Чаниля, уехавшие на выходные, ни какой-нибудь Ханыль, обезумевший от невзаимной любви — их застанет всё в той же сплетённой позе только рассвет. И когда первые лучи весеннего солнца пробьются сквозь неплотно задёрнутые шторы, Хёнун откроет глаза и увидит, что Чаниль уже смотрит на него с той самой улыбкой, ради которой он захочет просыпаться вместе с ним чаще. Это, несомненно, будет только начало. ​