О рыжей лисичкe и серой волчице, или Долгий путь к кромке вечности

***

Часть первая, в которой хвост оказывается философским аргументом.

Чхве Юджин лежала на животе, уткнувшись носом в подушку, и размышляла о бренности всего сущего. Серый пушистый хвост, принадлежавший ей по праву рождения и несправедливости мироустройства, лениво постукивал по одеялу — метроном, отсчитывающий мгновения, утекающие в никуда. — Ты спишь? — раздалось справа. Юджин повернула голову. Рыжий пушистый хвост Хюнин Бахи нахально лежал поперек ее поясницы, будто имел на это неотъемлемое право. — Я размышляю о том, есть ли жизнь после смерти, — с достоинством ответила Юджин. — И о том, почему твой хвост тяжелее моего. Бахи хихикнула — звук, похожий на перелив колокольчиков, если бы колокольчики были чуточку ехиднее. — Моя дорогая волчица, если бы ты размышляла чуть меньше и позволяла себе чуть больше, ты бы знала: тяжесть бытия измеряется не массой хвоста, а количеством непрожитых мгновений. Юджин фыркнула. Уши на макушке дернулись — жест, выдававший раздражение, которое она тщетно пыталась скрыть за маской невозмутимости. — Ты опять цитируешь саму себя? — Я цитирую вечность, — Бахи придвинулась ближе, и теперь ее тепло стало ощутимым физически, почти осязаемым аргументом в споре о существовании. — Вечность говорит моим голосом, когда я рядом с тобой. — У вечности, видимо, проблемы с дикцией. Бахи рассмеялась — искренне, заливисто, и этот смех разбил тяжелую философичность момента на мелкие осколки, сквозь которые пробивалось что-то другое. Более теплое. Более настоящее. Ее ладонь легла на талию Юджин — туда, где мягкая ткань домашней футболки приподнималась от дыхания. Пальцы скользнули ниже, к тому месту, где поясница переходит в нечто более округлое и значительное с точки зрения экзистенциальной геометрии. — Ты знаешь, — задумчиво произнесла Бахи, водя пальцами по воображаемым линиям, — древние греки считали, что именно здесь обитает душа. — Душа обитает во всем теле, — возразила Юджин, но голос ее предательски дрогнул. — Платон… — Платон не видел твою задницу, — перебила Бахи с улыбкой, в которой читалось все торжество молодости над опытом. — А если бы увидел, написал бы не «Пир», а поэму. Юджин молчала. Молчание это длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать: сопротивление бесполезно. Не потому что слаба воля, а потому что воля к сопротивлению уступает место воле к близости — более древней, более честной, идущей от той самой звериной сущности, что свернулась клубком где-то в основании позвоночника и подергивала серым хвостом в такт сердцебиению. — Ты невозможна, — наконец выдохнула она. — Я неизбежна, — поправила Бахи.

Часть вторая, в которой время теряет смысл.

Поцелуй длился долго. Настолько долго, что стрелки часов, если бы им хватило совести смотреть на происходящее, сошли бы с ума от собственной бесполезности. Время — категория для тех, кто боится вечности. Здесь, в сплетении дыхания и языков, вечность чувствовала себя как дома. Бахи целовала Юджин так, будто читала философский трактат — внимательно, въедливо, останавливаясь на особенно важных пассажах и возвращаясь к уже прочитанному, чтобы переосмыслить. Юджин отвечала — сначала с осторожностью волчицы, подпустившей к себе слишком близко, потом с отчаянием той, кто поняла: близость — единственное спасение от одиночества бытия. — Сними, — шепнула Бахи, дергая край футболки. — Торопишься? — в голосе Юджин прорезалась усмешка, но руки уже потянулись вверх, избавляясь от ткани. — Я тороплюсь к тебе. Это разные вещи. Одежда летела на пол — сначала футболки, потом штаны, потом то немногое, что еще пыталось сохранить видимость приличий между двумя полукровками, давно переставшими быть просто людьми и просто зверями. Теперь они были чем-то третьим — сплавом инстинкта и сознания, плоти и духа, падающих в пропасть друг друга с улыбкой на губах. Юджин перевернулась на спилу, притягивая Бахи к себе. Рыжая лисица устроилась сверху — легкая, теплая, пахнущая осенним лесом и чем-то неуловимо сладким. — Ты красивая, — выдохнула Бахи, глядя сверху вниз. — Ты каждый раз это говоришь. — Потому что каждый раз открываю тебя заново. Гераклит не ошибался: нельзя войти в одну реку дважды. Но можно любить одну женщину каждый раз по-новому. Юджин закатила глаза, но уши на макушке дрогнули иначе — довольно, принимая комплимент так, как волчицы умеют принимать только от тех, кому доверяют полностью: без слов, без игр, без защиты. Руки Бахи скользили по телу Юджин — изучали, запоминали, благодарили каждую клетку за существование. Ладони легли на бедра, сжали, потянули на себя, заставляя прогнуться в пояснице. — Повернись. Юджин послушалась — и в этом послушании не было покорности, было доверие. Доверие, которое выше любых иерархий и инстинктов. Она легла на живот, уткнувшись лицом в подушку, и замерла в ожидании. Бахи смотрела на нее — на линию позвоночника, уходящую вниз, на серый пушистый хвостик, нервно подрагивающий у основания, на округлости, которые даже в расслабленном состоянии сохраняли совершенство формы, достойное резца древнегреческого скульптора. — Знаешь, — задумчиво произнесла Бахи, проводя пальцами по ягодицам Юджин, — Спиноза говорил, что Бог — это природа. Я думаю, он просто не видел тебя. — Ты издеваешься? — голос Юджин глухо доносился из подушки. — Я славлю, — поправила Бахи, наклоняясь ниже. — Это разные вещи.

Часть третья, в которой ритуал обретает смысл.

Поцелуй — это всегда диалог. Диалог двух сознаний, двух душ, двух тел, пытающихся найти общий язык на территории, где слова бессильны. Поцелуй в поясницу — это вопрос. Поцелуй в ягодицу — это предположение. Поцелуй ниже — утверждение. Когда губы Бахи коснулись нежного места у основания хвоста Юджин, волчица вздрогнула всем телом, и этот трепет передался лисице — электрический разряд, замкнувший контур между ними. — Что ты… — выдохнула Юджин, но вопрос повис в воздухе, не найдя продолжения. Бахи не ответила. Она целовала — медленно, глубоко, изучая языком каждый миллиметр, каждую складочку, каждую пору, впитывая вкус и запах, превращая интимное действо в ритуал поклонения. Техно играло где-то на грани сознания — Robert Hood отсчитывал ритм вселенной, равнодушный и величественный, как сама вечность. Четыре четверти, пауза, четыре четверти — пульс, под который совершается таинство. Юджин выгибалась, хваталась за простыни, кусала подушку, чтобы не закричать — и проигрывала эту битву снова и снова. Каждое движение языка Бахи отправляло ее в свободное падение, из которого не хотелось возвращаться. — Тс-с, — шептала Бахи между поцелуями, — Не спеши. У нас вся вечность. — Вечности не существует, — выдыхала Юджин сквозь стоны. — Сейчас — существует. И это было правдой. Правдой более абсолютной, чем все законы физики вместе взятые. Потому что когда язык Бахи проникал глубже, когда она вылизывала Юджин с терпением скульптора, лепящего шедевр, границы между прошлым и будущим стирались, оставляя только здесь и сейчас — бесконечное, пульсирующее, живое. — Пожалуйста, — выдохнула Юджин, сама не зная, о чем просит: о продолжении или о завершении этой сладкой пытки. Бахи поняла по-своему. Она оторвалась от своего занятия ровно настолько, чтобы перевернуть Юджин обратно на спину и впиться в ее губы поцелуем, в котором смешались их вкусы — соленый и сладкий, терпкий и нежный, волчий и лисий. — Ты пахнешь мной, — довольно заметила Бахи. — Ты пахнешь наглостью, — парировала Юджин, но глаза ее блестели, и уши подрагивали от переизбытка чувств. Бахи улыбнулась и скользнула рукой между ног Юджин — проверить, насколько та готова к продолжению разговора на другом уровне. — О, — только и сказала она, ощутив влажность и жар. — Кажется, философия окончена. Начинается метафизика.

Часть четвертая, в которой бесконечность измеряется в часах.

Секс — это всегда разговор. Иногда громкий, иногда тихий, но всегда — диалог душ через посредничество тел. Они говорили долго. Бахи входила в Юджин медленно — так входят в храм: с благоговением, с осознанием величия момента, с готовностью остаться здесь навсегда. Юджин принимала ее глубоко — так принимают истину: полностью, без остатка, растворяясь в ней до самого дна. Движения были плавными, почти ленивыми — марафон, а не спринт. Бесконечность не терпит суеты. — Хорошо? — шептала Бахи, вбиваясь пальцами глубже. — Вечно, — выдыхала Юджин, и это был высший комплимент в их системе координат. Ритм задавали хвосты. Серый и рыжий переплетались, били по постели, замирали в такт движениям тел — два метронома, сошедшихся в унисон. Техно из колонок вплеталось в этот ритм третьим голосом, создавая полифонию, достойную Баха, если бы Бах писал не фуги, а оды плотской любви. Бахи целовала плечи Юджин, ее шею, ее грудь, возвращаясь снова и снова к губам — за подтверждением, что все реально, что это не сон, не игра воображения, не попытка конечного существа обмануть смерть. Юджин царапала спину Бахи, оставляя следы — картографию желания, нанесенную на кожу. Эти следы исчезнут через пару дней, но память о них останется в той части сознания, которая отвечает за вечное. Они меняли позы — медленно, словно перелистывая страницы книги, которую не хочется дочитывать. Юджин сверху — волчица, оседлавшая лису, опасная и прекрасная в своей уязвимости. Бахи сзади — лисица, берущая свое с хитростью и нежностью, от которых невозможно защититься. — Твоя задница, — выдохнула Бахи в очередной раз, сжимая ягодицы Юджин ладонями. — Она создана для того, чтобы ей поклонялись. — Ты повторяешься. — Истина требует повторения. Это закон риторики. Юджин засмеялась сквозь стон — и этот смех, вибрирующий в теле, стал последней каплей. Оргазм накрыл ее волной — теплой, долгой, бесконечной, как морской прибой, набегающий на берег снова и снова, пока не затопит весь мир. Бахи ловила каждый спазм, каждую судорогу, каждое содрогание, входя в Юджин до упора и замирая, чтобы продлить мгновение, растянуть его до размеров вселенной. — Я здесь, — шептала она. — Я с тобой. Я в тебе. — Да, — выдыхала Юджин, когда мир перестал вращаться и начал просто быть. — Да.

Часть пятая, в которой утро наступает, но не застает врасплох.

Рассвет пробивался сквозь шторы — серый, нерешительный, будто извиняющийся за свое вторжение в пространство, где время потеряло власть. Они лежали в сплетении рук, ног и хвостов — рыжий и серый перепутались так, что не разобрать, где чей. Дыхание выровнялось, сердца успокоились, мир вернулся в привычное русло, но что-то важное осталось — то, что не исчезает с рассветом. — Я думала, — тихо начала Юджин, глядя в потолок, — что вечность — это метафора. — А теперь? — А теперь думаю, что вечность — это утро после ночи с тобой. Когда не хочется никуда уходить. И не страшно, что однажды придется. Бахи приподнялась на локте, заглядывая в глаза Юджин. Серые, волчьи, с вертикальным зрачком — и в них отражался свет нарождающегося дня. — Это самый прекрасный комплимент в моей жизни, — серьезно сказала она. — Это не комплимент. Это констатация факта. Бахи улыбнулась и поцеловала Юджин в кончик носа. Потом в лоб. Потом в закрытые веки — нежно, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в этой бренной, абсурдной, прекрасной жизни. — Знаешь, что я поняла за эту ночь? — спросила Бахи. — Что ты гениальный философ? — Это я знала и раньше. Нет, я поняла, что Камю был неправ. Юджин приоткрыла один глаз, заинтригованная. — Абсурд не в том, что человек ищет смысл в бессмысленном мире. Абсурд в том, что мы ищем вечность там, где ее нет, тогда как она все это время лежала рядом и спала, подергивая серым хвостом во сне. Юджин фыркнула, но фырканье вышло подозрительно похожим на всхлип. — Ты невозможна. — Я неизбежна, — поправила Бахи, и в который раз за эту ночь их губы встретились в поцелуе — легком, утреннем, обещающем продолжение. За окном просыпался город. Где-то лаяли собаки, где-то сигналили машины, где-то начинался новый день — обычный, полный суеты и забот, конечный и бренный. Но здесь, в этой комнате, в сплетении рыжего и серого хвостов, вечность чувствовала себя как дома. И никуда уходить не собиралась.                      — Ты будешь завтракать? — Я буду тебя. — Это одно и то же? — Когда рядом с тобой — да. Robert Hood всё ещё играл где-то на грани слышимости, и ритм его казался теперь не отсчётом уходящего времени, а биением сердца самой бесконечности. Той самой, которая не имеет конца, потому что никогда не начиналась — просто была всегда. Как они. Как этот миг. Как утро после.

***