Заклинатель

Голоса накладывались друг на друга, сливаясь в жуткий, просящий хор. «Помогите… Куда я попал?.. Не вижу… Как выбраться?..» На заросшем, заднем дворе Холлов собралось не меньше десятка призраков - бледные, полупрозрачные фигуры, застывшие в позах вечного недоумения и тоски. Все они смотрели на Авеля. Тот сидел в полуразрушенной деревянной беседке, чьи перила обвивал дикий плющ, зажав в зубах тлеющею сигарету. Его пальцы, тонкие и бледные, тряслись, с трудом попадая по клавишам телефона, пока он набирал очередное отчаянное сообщение Лойду, умоляя о заветной баночке с таблетками. Окурок почти дотлел, обжигая губы, а нога под столом всё так же нервно дёргалась в такт внутренней дрожи, выбивая тихий, беспокойный стук по рассохшимся доскам пола. «Я его сегодня не видел», - прозвучал задумчивый, чуть эхообразный голос прямо у его левого уха. Авель резко, почти болезненно повернул голову. На утрамбованной траве, скрестив ноги по-турецки, сидел призрак подростка. Лукас. Он был одет в простую синюю футболку и потёртые джинсы, щедро заляпанные тёмными, почти чёрными пятнами. Посередине лба у него красовалась аккуратная, неестественно круглая дырка -входное отверстие, слишком чистое и маленькое, чтобы быть правдой. «Не мог он уехать, он из дома-то не выходит», - пробурчал Авель, хриплым голосом, и швырнул окурок в ржавое ведро для мусора, стоявшее у колонны беседки. Металл глухо звякнул. - Чёрт, ну ответь же, Лойд, пожалуйста… - протянул он в телефон, и в его просьбе слышалась не просто нужда, а животный, панический страх перед шумо в собственной голове. «Знаешь», - начал Лукас, и в его призрачном тоне прозвучала усталая, почти отеческая досада, - «Если бы ты хоть немного развивал свои способности, учился их контролировать, а не глушить - не был бы так зависим от этой… химии».  «Отвали, Лукас. Не выноси мозг. У меня его и так нет, по мнению всех вокруг». Их невесёлый разговор прервал резкий, вибрирующий звук уведомления. Авель схватил телефон так, будто это был спасательный круг. Пробежался глазами по короткому сообщению, и на его измождённом лице - впервые за этот долгий, серый день - мелькнула гримаса не облегчения даже, а простого прекращения мучения. «Лойд ответил?» - тут же, с призрачным любопытством, отозвался Лукас. «Да. Дома. Можно забирать», - отрезал Авель, уже поднимаясь с скрипучей скамейки.  Он выскочил из беседки, не оглядываясь на безмолвный хор невидимых для остальных глаз, и быстрым, сбивающимся шагом направился к переднему двору, к калитке, к свободе длиною в четыре дома. «Обуться не забудь!» - крикнул ему вдогонку Лукас, и в его голосе слышалась та самая занудная забота, которая раздражала Авеля больше открытой ненависти. Выйдя из-за угла дома, Авель не ожидал наткнуться на влюблённую пару - тех самых клиентов. Девушка сидела на скамейке, закинув ноги на колени парня, того рыжего вспыльчивого парня. Она нежно гладила его по спине, что-то шептала на ухо и изредка целовала в щёку. Они уткнулись в один телефон, их миры сузились до этого экрана и друг друга. Заметили они его не сразу. Когда же заметили девушка мгновенно отпрянула, выпрямилась, как школьница, пойманная за чем то запрещенным, и по её щекам разлился яркий, живой румянец. Авель, не меняя каменного выражения лица, прошёл мимо, на ходу втиснул босые ноги в стоящие на крыльце потрёпанные кроссовки и, почти не замедляя шага, выбежал за калитку. Через четыре дома он остановился у небольшого, когда-то белого, а теперь серого от городской пыли и запустения домика. Лужайка перед ним была жёлтой и колючей, а покосившаяся собачья будка лежала на боку, словно мёртвое животное, забытое хозяевами. Авель подошёл к облезлой двери, с силой нажал на кнопку звонка, от которой остался лишь жалкий остов, и замер в ожидании, стараясь ровно дышать. Вскоре дверь открылась, скрипнув на непослушных петлях. На пороге стоял худощавый, смуглый парень лет двадцати - Лойд. В его исхудавшей руке уже была заветная белая пластиковая баночка с бесшумно гремящими внутри таблетками. Его взгляд был мутным и неустойчивым, будто он парил где-то между явью и химическим сном, и вот-вот мог рухнуть на порог. - При-ве-ет! - крикнул Лойд слишком громко и весело, неестественно растягивая слово. - Зайдёшь? Чё там как? - Нет, - коротко, как удар топора, бросил Авель, не отрывая пристального взгляда от баночки в дрожащей руке продавца. - Мне надо обратно. Я, типа, под домашним арестом. Пока у мамы клиенты - выскочил. - Ну ладно, как знаешь… держи, - Лойд протянул заветные таблетки, и его пальцы на миг коснулись ладони Авеля - холодные и липкие. - Деньги… ты на карту скинешь, да? Дверь захлопнулась почти сразу, не дожидаясь ответа, оставив Авеля наедине с гнетущей тишиной пустынного двора и гулом в собственных ушах. Обратная дорога далась тяжело. Уже после второго дома в груди закололо знакомой, тугой болью, дыхание стало свистящим и прерывистым, а ноги налились свинцовой, неподъёмной усталостью. «Надо бы спортом заняться, -мелькнула в голове беглая, насмешливая мысль, но тут же растворилась в более насущной, физической потребности - просто добраться. Просто дойти.» У калитки его уже ждал Лукас. Призрак стоял, неестественно скрестив на полупрозрачной груди руки, и его взгляд, лишённый белков, но полный выразительности, был красноречивее любых проповедей - в нём читалось тихое, но неумолимое осуждение, смешанное с печалью. «Вот, только не надо», - выдохнул Авель, останавливаясь перед ним и опираясь рукой о столб забора. – «Не надо твоих взглядов. Ты не Иисус, а я не грешник на распутье». «Просто будет обидно, если ты попадёшь в наш мир раньше отведённого срока», - спокойно, почти отстранённо ответил Лукас. – «Он… не для таких, как ты. Ты слишком живой для этой тишины». «Отстань», - буркнул Авель, проходя сквозь него - лёгкий холодок пробежал по коже. На скамейке у забора всё так же сидела пара. Они снова уткнулись в один телефон, их плечи и бёдра соприкасались, создавая единый, нераздельный силуэт. - Ваш дружок ещё не вышел! - громко, почти агрессивно бросил Авель, чтобы перебить их уютное, невыносимое для него уединение. - Как видишь, нет, - не поднимая головы, отозвался парень. В его голосе слышалось раздражение. Девушка же, наоборот, резко и плавно встала, словно её подбросила пружина вежливости, и подошла к Авелю. Он инстинктивно отшатнулся на полшага, судорожно пряча баночку таблеток глубоко в карман своих пижамных штанов. - Я Софи, - сказала она, протягивая руку. Ладонь была открытой, чистой, беззащитной. В её широко распахнутых глазах читалась неуверенная, но искренняя, почти детская надежда на простое человеческое рукопожатие. - Мы как-то неправильно начали знакомство. А это Тео. Тео медленно, нехотя поднялся со скамейки, застыв в нерешительной позе. Его лицо выражало открытую неприязнь. - Софи, не обязательно с ним знакомиться, - пробурчал он, сжимая челюсть так, что выступили желваки. - Тео, не будь букой, - мягко, но настойчивостью, которая была скрыта в её милой внешности, произнесла Софи, опуская невостребованную руку. - Нужно уметь заводить новые знакомства. В жизни всё пригодится. - Да, Тео, не будь букой, - передразнил её Авель, нарочито преувеличенно закатывая глаза и строя гримасу.  Софи лишь улыбнулась лёгкой, снисходительной улыбкой, бросив короткий взгляд на Тео, который от злости лишь сильнее сжал кулаки, но промолчал. Их неловкий, натянутый разговор прервал резкий, громкий скрип распахивающейся входной двери. В проёме, заполняя его собой, подавляя пространство, стоял мужчина. Фернандо. Его большие, волосатые руки, покрытые татуировками, были сжаты в тугие кулаки, а карие глаза, обычно ленивые, теперь пылали холодной, сконцентрированной яростью. Он был крупным, массивным, и сейчас его вид дышал абсолютной, неоспоримой физической угрозой. - Авель. Зайди в дом. Сейчас же, - прозвучало низко, густо, как удар грома где-то совсем близко. - Серьёзно? - Авель фыркнул, стараясь сохранить на лице маску прежнего безразличия, но его плечи уже непроизвольно ссутулились. - Фернандо, я тут, понимаешь, новых друзей завожу, светскую беседу веду, а ты со своим рёвом мешаешь. Невежливо. - Тебе повторить? - голос мужчины стал тише, почти шёпотом, но от этого лишь опаснее. Каждое слово висело в воздухе, как обнажённая бритва. Авель тяжело, с показным страданием вздохнул и, медленно шаркая ногами, поплёлся к дому, к этой разинутой пасти. По пути он скинул кроссовки прямо на пожухлую траву газона - немой жест протеста. На пороге он на мгновение задержался, встретившись взглядом с Софи и Тео. Они стояли, застыв, будто два изваяния, с широко распахнутыми глазами, в которых смешались неподдельный ужас, оцепенение и жгучее любопытство. Едва он переступил порог, в спину ему грубо, не скрывая силы, упёрлась широкая ладонь Фернандо, чья массивная фигура нависала над ним, как скала, готовая обрушиться. - Потише, громила, я не мешок с картошкой, - процедил Авель сквозь зубы, бредя по тёмному коридору под неусыпным, давящим взглядом в затылок. - Поднимайся. В свою комнату. Живо, - прозвучала лаконичная команда у него за спиной. Фернандо шагал следом в полшага, тяжёлые ноги глухо стучали по деревянным половицам, как шаги тюремного надзирателя. Комната на третьем этаже, его комната, встретила Авеля неестественной, почти болезненной чистотой и потоком холодного электрического света, резко контрастируя с уютным мраком остального дома. Стены были выкрашены в стерильный белый, мебель - серая, функциональная, на стенах - постеры из старых, чёрно-белых фильмов ужасов, островки знакомого хаоса в этом море принудительного порядка. Беспорядок, царил только на большом столе, заваленном кипами белых листов бумаги, книгами с загнутыми уголками, фигурками из бумаги и пустыми чашками. Авель плюхнулся на кровать, пружины жалобно скрипнули, и уставился на мужчину, застывшего в дверном проёме. Фернандо стоял там, как живая пробка, затыкающая единственный выход в мир. - Ты, видимо, совсем забыл, что находишься под домашним арестом, - Фернандо скрестил руки на могучей, колесом выпирающей из-под простой футболки груди. - Или решил, что правила для тебя не писаны? - Мне что, во двор выйти нельзя? Подышать? - Авель попытался вложить в голос возмущение, бунт, но его взгляд упрямо скользил по стенам, по постерам, избегая встречи с ледяными глазами отчима. - Я видел. По камерам. Видел, как ты вышел за калитку, - голос Фернандо понизился до опасного, шипящего шёпота, полного презрения. - Ты только и способен, что врать. Врать и портить всё, к чему прикасаешься. Авель почувствовал, как знакомая, едкая ярость поднимается горячим, плотным комом в горле, сдавливая его. - Серьёзно? – прошипел Авель. - Ты в этом доме - никто. Никто! Так, приложение к Аделии Холл, её тень с кулаками! - выпалил он, и сразу же, в глубине души, пожалел, но было поздно. Лицо Фернандо, обычно смуглое, залилось густой, багровой краской. Ноздри расширились. Он медленно, с тяжёлой, хищной грацией опустил руки и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Шагнул вперёд - не плавно, а резко, как отпущенная пружина. Рука, огромная, жилистая, взметнулась в замахе. Авель вжался в изголовье кровати, вбил себя в матрас, из всех сил зажмурился, ожидая удара, жгучей боли, хруста. Внутри всё сжалось в ледяной, животный ужас. Но удар не пришёл. Только сдавленный, горячий шёпот, пахнущий дешёвым кофе и злобой, в сантиметре от его лица: - Если бы не Аделия … я бы давно выбил из тебя всю эту дурь, всю эту гниль, вот этим самым кулаком, мелкий ублюдок. Помни это. Открыв глаза, Авель увидел лишь удаляющуюся широкую спину Фернандо, исчезающую в дверном проёме.  - Придурок… конченый… - беззвучно, одними губами выдохнул Авель, ощущая, как дрожь, сдерживаемая волей, начинает пробиваться наружу. Дрожащими, непослушными пальцами он достал из кармана баночку, тёплую от тела, и засунул её на самое дно школьного рюкзака, под стопку исписанных тетрадей. Он ненавидел Фернандо. Ненавидел всей скудной силой своей измотанной души. И, как ему казалось, был в этом не одинок - даже призраки, те самые вечные свидетели, за его спиной часто шептались, что этот мужчина был ходячим воплощением тупости, пустых амбиций и лжи. Он осыпал Аделию блёстками красивых, заёмных слов, играл в любовь, как плохой актёр, а сам просаживал её деньги и играл в сурового отца с таким наигранным усердием, словно это была нудная, но необходимая повинность, способ удержаться на тёплом месте. Авель рухнул на кровать лицом в подушку, и матрас принял его с тихим, знакомым, почти успокаивающим скрипом. Он зажмурился, погружаясь в тёмные, узорчатые глубины под веками, и в очередной раз с болезненной, острой ясностью осознал, как сильно он, парадоксально, любил эту комнату. Этот последний островок его убогого, но своего порядка. Здесь пахло уютом старой бумаги, пылью, сладковатым запахом его страха - но это был его страх, его территория. За дверным проёмом же начинался мир Фернандо, мир правил, силы и вечного недовольства, и сама мысль о том, чтобы снова увидеть это мерзкое, самодовольное лицо, вызывала у него физическое отвращение, скручивающее желудок в тугой узел. Но сегодня… сегодня выйти было необходимо. Не из-за долга, не из-за смутного желания - из-за необходимости, острой и безжалостной, как голод, как жажда. Как потребность в воздухе. Его мрачные размышления прервал лёгкий, почти невесомый стук костяшками пальцев в дверной косяк. Двери, собственно, не было, и стук был чистым актом вежливости. - Можно войти? - спросила Астрид, старшая сестра Авеля, уже заглядывая в комнату с той мягкой, неиссякаемой улыбкой, которая, казалось, была вшита в её лицо. - Ты угараешь? Зачем стучишь? Двери же нет, - буркнул он, не поворачиваясь. - Ну, так… ради приличия, чтобы не смущать, - она всё так же улыбалась, переступая порог и оглядывая комнату привычным, хозяйским взглядом. Астрид подошла и села на край кровати, аккуратно поправив складки на своём простом, но чистеньком платье. Она всегда выглядела как диснеевская принцесса, по ошибке заблудившаяся в неподходящей, слишком мрачной и резкой вселенной - тёмные, блестящие волосы, спокойные карие глаза, в которых читалась какая-то врождённая, нерушимая доброта и терпение. Она была самой адекватной, самой «нормальной» в их семье. Понимающей до боли. Ответственной до слёз. Единственным человеком, кому Авель мог позволить себе доверять хоть на йоту. Он любил Астрид. Искренне, по-братски. Она была просто… хорошей. - Я хотела поговорить. Насчёт школы, - тихо, как бы между прочим, начала она, глядя на свои сплетённые на коленях руки. - Даже не начинай, Астрид. Не сегодня. Авель отполз к изголовью, устроился поудобнее и потянулся за полупустой пачкой чипсов с тумбочки, хрустнув ею в предвкушении. - Авель, серьёзно. Твой больничный, тот официальный, закончился неделю назад. Ты уже пять дней подряд прогуливаешь. Из школы звонят. Каждый день. Я не знаю, что ещё им придумывать. Если в понедельник ты не появишься - они пришлют инспекцию по делам несовершеннолетних. Или соцработника. Понимаешь? - Переведите меня на домашнее обучение. Наймите репетиторов. Проблема решена, - отмахнулся он, засовывая в рот горсть солёных хрустящих треугольников. - Нет, не решена! - в голосе Астрид впервые прозвучала лёгкая, но чёткая сталь. - Ты с тех пор, как вернулся из… из той клиники, почти не выходил из дома. Вообще. Ты перестал гулять с Моникой, ходить к ней в гости. Ты целыми днями либо здесь, в четырёх стенах, либо во дворе, разговариваешь с… с призраками. Так нельзя, Авель. Это не жизнь. - Но я же под домашним арестом! - парировал Авель, разводя руками, и крошки чипсов посыпались на простыню. - Вот, сам Фернандо сказал. Поэтому и не хожу никуда. Выполняю условия. - В школу-то ходить можно! И мама чётко сказала, что условия - быть дома к девяти вечера, а не сидеть на привязи как пёс! - Астрид повысила голос, и её щёки порозовели. - Скажи это Фернандо, - проворчал Авель, хрустя уже с демонстративным удовольствием. - Он у нас главный по части правил и их трактовок. - Забей на него, - Астрид понизила голос до конспиративного шёпота и подвинулась ближе. - Ему лишь бы побурчать и показать, кто тут главный после мамы. Так что, в понедельник пойдёшь? Я с тобой могу до школы дойти, если хочешь. - Нет, - твёрдо, без колебаний ответил Авель. Потом вздохнул и принял свой лучший «страдальческий» вид. -Астрид, послушай… Я пролежал в психушке целый месяц. Целый месяц! В школе теперь все об этом знают. Учителя, одноклассники. На меня будут показывать пальцем, шептаться за спиной. Моя психика, она и так… слабая. Я слишком ранимый для этого. Я не выдержу этого давления, этого шепота. А отсутствие двери в комнате и замка в ванной… - он сделал паузу для драматического эффекта, - только усугубляет моё и без того шаткое состояние. Это постоянное ощущение, что за тобой наблюдают, что у тебя нет личного пространства… - он выдал всё это на одном, театральном выдохе, глядя на сестру умоляющими глазами жертвы. Астрид вздохнула, и в её взгляде промелькнула борьба - между любовью, жалостью и пониманием, что её брат мастерски манипулирует. - Ты прекрасно знаешь, зачем мы это сделали. После… после того случая летом. Так спокойнее. Для всех. - Но мне от этого не спокойно! - воскликнул Авель, садясь и размахивая руками. - А если я, например, буду … дрочить, а ты или мама зайдёте? Это травма на всю жизнь! Психологическая травма! - Фу, Авель! - Астрид поморщилась и отпрянула, её лицо залилось краской. - Как тебе не стыдно такое говорить! - Я подросток! - заявил он с пафосом, прижимая руку к груди. - У меня гормоны! Такой возраст! У меня потребности! - Да, а ещё у тебя такой возраст, что ты себя летом чуть не убил, - раздался холодный, отточенный, как лезвие, голос из дверного проёма. В нём стояла их мать, Аделия Холл. Она стояла неподвижно, и её строгий, чёрный силуэт резко вырисовывался на фоне тёмного коридора. Её лицо было бледным и усталым, но глаза горели твёрдым, неумолимым светом. - Если бы не Астрид, если бы не её бдительность в ту ночь - ты бы умер, Авель. Ты бы просто умер у себя в комнате. Мы бы нашли тебя утром. Так что не говори мне о травмах. - О, отлично! - хрипло, с горькой усмешкой бросил Авель, наконец поднимая на неё взгляд. - Сегодня что, специальный день «Поговори с Авелем и напомни ему, какой он мудак»? Кто следующий в очереди? Призраки на заднем дворе? Аделия вошла в комнату неспешным, властным шагом и остановилась у кровати, в ногах. Её взгляд - тяжёлый, всевидящий — скользнул по Астрид, и та, молча, почти незаметно кивнув, поднялась и вышла. Наступила тишина, густая, давящая. - Как дела? - на удивление тихо, почти устало спросила Аделия, первая нарушив молчание. - Убогий нажаловался? Что я нарушил его священные границы? - язвительно, с вызовом парировал Авель, запихивая в рот последние чипсы и отворачиваясь, чтобы не видеть её лица. - Авель, прошу тебя… не стоит его так называть. Он старается. - Дела отлично. Всё просто замечательно. Это всё, что ты хотела узнать? - он старался держать голос ровным, циничным, но под каменной коркой спокойствия дрожала тонкая, звенящая струна накопленного раздражения и боли. Аделия вздохнула, глубоко, будто готовясь к тяжёлому разговору, и села на край кровати, на то же место, где сидела Астрид. - Я не для этого пришла. Прежде чем я предложу тебе кое-что… кое-что важное, я хочу, чтобы ты хотя бы пообещал подумать над этим. Взвесить. Не отвергать сходу. - Какой смысл что-то обещать, если ты всё равно будешь настаивать, давить, а в конце концов - прикажешь? -Авель поднялся с кровати с театральной неохотой и тяжело опустился на стул у рабочего стола, повернувшись к ней спиной. Он начал бесцельно перебирать бумаги, строить из них башенки, лишь бы не смотреть на неё. Аделия наблюдала за его спиной. - Ко мне сегодня приходил один парень, - начала она, и её голос приобрёл деловой, слегка отстранённый тон. -Марк. Он сын моей… очень хорошей знакомой. Женщины, которая умерла. Давно. При странных, не до конца ясных обстоятельствах. Я пыталась связаться с ней после смерти, узнать, как и почему это произошло… но она не выходила на контакт. Ни разу. А она была… удивительным, светлым человеком. И очень, до безумия любила своего сына. - Она сделала паузу, давая словам просочиться в тишину. - Я думаю… я уверена, что у тебя, как у заклинателя, у того, кто видит и слышит то, что недоступно другим, получилось бы разгадать эту тайну. Помочь ему. И… свои способности заодно разовьёшь. Практика. - Что я получу взамен? - Авель повернулся к ней на стуле. Его лицо было пустым, маской, но глаза - тёмные, глубокие - сверкнули холодным, деловым, почти торгашеским интересом. В них не было ни любопытства, ни сочувствия, только расчёт. Аделия на мгновение опешила, будто ожидала чего угодно, но не этого. Однако она быстро взяла себя в руки, и её собственное выражение лица стало таким же непроницаемым. - Думаю, Марк готов заплатить. Любую разумную сумму. У его отца есть средства. - Мне не нужны его деньги, - отрезал Авель, качнувшись на стуле назад. В его глазах вспыхнул иной, более личный, более жадный огонёк. - Давай так: если я возьмусь за это дело, за эту вашу детективную историю с призраками, то… никаких больше домашних арестов. Никакого тотального контроля. Никаких обысков в комнате, которые Фернандо так обожает устраивать. Никаких лекций о моём «неподобающем поведении». И, что самое главное… - он выдержал драматическую паузу, - дверь. Вернуть дверь на место. И нормальный замок на ванную. И… никаких больше визитов в клиники. Никаких. Вообще. - Авель, насчёт клиники… это не обсуждается. Всё остальное - я согласна. При условии, что ты доведешь дело до конца, найдёшь ответ для Марка. - Не после дела. С сегодняшнего дня. С момента, как я скажу «да». Свобода - авансом. Иначе какой стимул? - его голос был плоским, не терпящим возражений. - Не наглей – прошипела Аделия. - Тогда я не помогаю. Ищи другого заклинателя. Или помогай сама, раз ты такая могущественная, - Авель резко встал, оттолкнув стул, и направился к двери, ведущей в ванную, демонстративно показывая, что разговор окончен. - Хорошо, - голос Аделии дрогнул, в нём прозвучала та самая усталость, та самая капитуляция, которую он так жаждал услышать. - Я согласна. На твоих условиях. С сегодняшнего дня. Авель остановился, не оборачиваясь. Уголок его губ, скрытый от матери, дрогнул в едва уловимой, но безоговорочно победной улыбке. Он получил то, что хотел. На время. Осталось только понять, какую цену придётся заплатить за эту сделку с собственной матерью и с миром мёртвых, который стучался в его дверь каждый день.