Заклинатель

Жизнь Тео текла по накатанным, спокойным рельсам - школа, друзья, кино, необременительные увлечения - до той самой, внезапной встречи со странным, сосредоточенным и одержимым Марком Голицыным. Их дружба вспыхнула почти мгновенно, с той лёгкостью, которая бывает только у людей, чьи души, словно пазлы, идеально подходят друг другу несмотря на все внешние различия. И, что удивительнее всего, Марк сразу, без колебаний, доверил Тео свою самую болезненную, самую сокровенную тайну - историю о матери. Постепенно Тео не просто вник в это расследование - он втянулся. Проникся яростным чувством несправедливости случившегося и даже стал ловить в себе азарт охотника, распутывающего клубок. Порой ему казалось, что он увлечён этой загадкой, этой миссией, даже больше, чем сам Марк. И каждый раз, когда поиск заходил в тупик, именно Тео рылся в интернете, строил безумные теории, искал новые, почти невидимые нити. Возможно, Аделия Холл и была тем самым долгожданным ключом, но после скупых, мрачных рассказов Марка о визите, Тео никак не ожидал, что «ключом» окажется её сын - угрюмый, бледный подросток с мутным взглядом и явными, кричащими проблемами в общении. Всё утро, собираясь на встречу, Тео прокручивал в голове десятки сценариев, как в плохом фильме: как подойти, как заговорить, как не спровоцировать конфликт, как не стать для Марка обузой в их хрупком сотрудничестве с Авелем. Ни одна идея не казалась достаточно удачной. Поэтому, подъезжая к дому Марка и паркуя машину, он решил придерживаться простой тактики - нейтралитет. Никаких лишних слов, шуток, попыток подружиться. Только дело. Только факты. Марка ждать не пришлось - он уже сидел на лавочке у подъезда, сгорбившись, уткнувшись в экран телефона. Сев в машину, он коротко кивнул в знак приветствия и высветил навигатор с уже вбитым адресом. Всю дорогу они молчали, заполняя плотную, неловкую тишину музыкой - сегодня плейлист выбирал Марк, и он украдкой, нервно поглядывал на Тео, будто ожидая оценки или хотя бы кивка одобрения. А Тео охватывала странная, несвойственная ему паника. Даже на самых важных экзаменах он не чувствовал такого сковывающего, леденящего напряжение, которое сжимало сейчас его грудь. Машина мягко остановилась у невысокого, мрачноватого кирпичного здания с лаконичной, строгой вывеской: «Кризисный центр для подростков и молодёжи. Психологическая помощь». - Он… он ходит к психологу? - озадаченно, почти шёпотом спросил Тео, не отрывая взгляда от глухого, непроницаемого фасада. Окна, затянутые белыми жалюзи, казались слепыми глазами. - Наверное, - пожал плечами Марк, стараясь говорить спокойно. - Аделия сказала, занятия или консультации заканчиваются ровно в двенадцать. Тео наклонился вперёд, вглядываясь в щели между планками жалюзи, но разглядеть что-либо внутри было невозможно. Лёгкая, холодная дрожь пробежала по его спине. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и решился на последнюю, отчаянную попытку. - Марк, слушай, - начал он, тщательно, как сапёр, подбирая слова. - Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. Всегда. Но мне кажется… мне кажется, эта идея с заклинателем, с этим парнем… она не самая удачная. Он выглядит… непредсказуемым. Может, пока не поздно, придумаем что-то другое? Обратимся к кому-то ещё? Или давай ещё раз всё сами проверим? - Всё будет хорошо, - уверенно, почти насильно улыбнулся Марк и открыл дверь, выходя на серую, асфальтовую дорожку, ведущую к парадному входу центра. - Он поможет. Должен помочь. Тео опустил голову на прохладный кожанный руль и тихо, сдавленно выдохнул: - Ну да… Конечно… Сердце стучало где-то высоко, в самом горле, учащённо и гулко. Может, вся эта тревога — просто глупое самовнушение? Эффект от мрачных рассказов? Может, в этом Авеле нет ничего по-настоящему страшного, кроме плохих манер и угрюмости? Но интуиция, тому внутреннему голосу, которому Тео всегда, против всякой логики, доверял, кричала настойчиво и чётко: «Опасность. Беги». Он бы, наверное, и сбежал, резко развернулся и уехал, если бы не Марк. Тот стоял, прикрыв глаза ладонью от низкого осеннего солнца, и высматривал заклинателя с таким наивным, таким беззащитным ожиданием в глазах, что Тео почувствовал укол стыда за свою трусость. «Просто парень с проблемами, - пытался он успокоить себя, глядя на скучное здание. - Сейчас встретимся, поговорим пять минут, поймём, что он нам не помощник, и распрощаемся с этой идеей навсегда. Как в плохом пилоте сериала - интересная завязка, но не срослось». Его мысли прервало движение у тяжёлой стеклянной двери. Она отворилась, и на улицу, на холодный осенний воздух, вышел Авель. Он был в чёрной толстовке с капюшоном, натянутым на голову так, что скрывал половину лица, и в черных шортах до колен. Его походка была неспешной, почти скользящей, будто он не шёл, а плыл по асфальту, не обращая внимания на мир вокруг. Тео пришлось выйти из машины - приличия и долг перед Марком требовали. Вблизи Авель казался ещё более мрачным и отделённым от реальности; на секунду Тео показалось, будто от него исходит лёгкая, тяжёлая дымка, искажающая воздух. Сердце забилось чаще, тревожным перестуком. Он перевёл взгляд на Марка - тот стоял и сиял широкой, натянутой, но искренней улыбкой, словно встречал не проблемного союзника, а старого, дорогого друга. - Привет, Авель, - как можно дружелюбнее, но с заметной нервной дрожью в голосе произнёс Марк, бессознательно теребя кольцо на среднем пальце левой руки. Авель в ответ лишь едва заметно кивнул, уже доставая из кармана телефон, чтобы проверить уведомления. Через мгновение запищал и телефон Марка. Тот взглянул на экран и неуверенно усмехнулся. - Мама твоя? - спросил Марк. - А то, кто ещё, - пробурчал Авель, не глядя. - Она мне тоже написала. Просит… сфотографировать, что ты действительно с нами, - ещё более неуверенно добавил Марк, чувствуя всю нелепость просьбы. - Она невыносима, - прошипел заклинатель, и в его голосе прозвучала настоящая, живая злоба. -Надзирательница. - Так… можно? Хотя бы для галочки? - попробовал настаивать Марк, но уже без надежды. - Серьёзно? Иди на хер. Я не буду фотографироваться для её отчётов. Поехали уже, - Авель резко направился к машине. - Отличная идея! - слишком бодро, неестественно поддержал Тео, почти запрыгивая за руль, чтобы скрыть своё облегчение от того, что неловкая сцена завершилась. - Ну что, едем на кладбище?  - Зачем? - Авель устроился на заднем сиденье, прижавшись к дверце, и посмотрел на Тео поверх спинки сиденья тем взглядом, каким смотрят на уличного сумасшедшего, несущего околесицу.  - Ну… вызывать же призрака будем. Маму Марка, - попытался объяснить Тео, чувствуя, как краснеет. - Нам нужно в то место, где она жила. Где была счастлива, где чувствовала себя в безопасности, где оставила часть себя. Или туда, где её убили. Там её отпечаток сильнее, - раздражённо, будто объяснял ребёнку, пояснил Авель.  - Значит… едем ко мне, - тихо, после паузы, сказал Марк, кивая Тео. - В нашу квартиру. Дорога обратно прошла в тяжёлом, почти невыносимом молчании. Музыка больше не играла. Тео украдкой ловил в зеркале заднего вида взгляд Авеля - тот сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел в пробегающий за окном мир пустыми, невидящими глазами. От него, казалось, действительно веяло холодом, будто он принёс с собой кусочек иного, более сырого и безжизненного воздуха. Мурашки снова и снова пробегали по спине Тео. У дома Марка Тео пришлось провести в запертой машине с Авелем ещё пять томительных, тянущихся как резина минут, пока Марк поднимался проверить, нет ли дома его отца. Наконец, тот показался в дверях подъезда и жестом пригласил их внутрь. Квартира Голицыных была стерильно чистой, выдержанной в холодных, дорогих светлых тонах, с безупречным, почти пугающим минимализмом. Каждый раз, бывая здесь, Тео чувствовал себя не в гостях у друга, а на выставке современного искусства, где до каждого предмета нельзя дотрагиваться, а дышать нужно аккуратнее и тише. Он сразу же опустился на огромный белый диван, стараясь занять как можно меньше места, в то время как Марк замер в нерешительности рядом с Авелем, который так и остался стоять на пороге, не снимая кроссовок. - Ты… пройдёшь дальше? Может, в гостиную? - осторожно спросил Марк, жестом указывая на просторную, залитую светом комнату. Авель не ответил. Он стоял неподвижно, брови сведены в одну тёмную, напряжённую линию, взгляд устремлён в пустоту где-то перед собой - казалось, он не видит ни мебели, ни картин, а считывает что-то невидимое, слушает тишину на наличие чужих нот. В его позе была сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. - Авель, всё в порядке? - голос Марка дрогнул от нарастающего беспокойства. Тео, заинтересовавшись, тихо поднялся с дивана и вышел в прихожую. Лицо Авеля стало мертвенно-бледным, восковым, глаза, казалось, потемнели, стали глубже и пустыннее. - Может, связь ловит, - неуверенно, пытаясь снять напряжение шуткой, предположил Тео. - Антенны настраивает на волну мира призраков. Как в «Охотниках за привидениями», только без протонных ускорителей. - Здесь нет призраков, - резко, почти отрезал Авель, и его голос прозвучал в тишине прихожей громко и чётко, как выстрел. - Вообще. Ни одного. Он резко развернулся, толкнул входную дверь и вышел на лестничную площадку, не оглядываясь. Марк застыл с округлившимися от шока глазами, Тео открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле комом недоумения. Они нагнали его уже на улице, у подъезда. Авель стоял посреди аккуратного газона, его взгляд был прикован не к дому, а к дороге, к потоку машин, но глаза были затянуты той же мутной, внутренней пеленой. - Здесь точно нет призраков, - наконец произнёс он, не отрывая взгляда от невидимой точки в пространстве. - Кто-то… почистил это место. Поставил защиту. Или барьер. Наверное. - Защиту? - растерянно, почти испуганно переспросил Марк, оглядываясь вокруг, как будто мог увидеть эту защиту невооружённым глазом. - От призраков? Кто мог? И зачем? - Не знаю. - Авель пожал плечами, и в этом жесте была странная, неживая отстранённость. - Кажется, наш ключик оказался слегка… сломанным, - не удержался Тео, и тут же поймал на себе ледяной, колющий, полный немого презрения взгляд Авеля. Он смолк, почувствовав, как по спине снова побежали мурашки. - У твоей мамы должны были быть другие места, - после недолгой, тяжёлой паузы заговорил Авель, наконец отводя взгляд от дороги и медленно опускаясь на лавочку у подъезда. - Места, куда она любила ходить, где чувствовала себя собой. Дом её матери, парк, любимое кафе, библиотека, парикмахерская, чёрт знает что. Напряги память.  Дом бабушки… он в другом городе, -  начал Марк, но голос его сразу же затих. - А здесь… Она обычно всегда была дома. Готовила, читала, работала… Иногда в кино ходила, с отцом… Чем дольше Марк напряжённо морщил лоб, пытаясь выудить из памяти хоть какую-то зацепку, тем явственнее на его лице проступала беспомощность и глубокая, щемящая печаль. Он словно понимал, как мало он на самом деле знал о внутреннем мире своей матери. Тео становилось не по себе от этой сцены - он хотел поскорее закончить этот мучительный сеанс болезненных и бесплодных воспоминаний. - Может, поедем в более… удобное для мозгового штурма место, чем тут стоять на холоде? - предложил он наконец и, не дожидаясь ответа, решительно направился к машине. К его глубочайшему облегчению, оба молча последовали за ним. У автомобиля Тео остановился, положил руку на крышу и, глядя на Марка, спросил: - Можно ко мне поехать. Или в какую-нибудь библиотеку, там тихо. - Давай лучше в парк. Она иногда туда со мной гулять ходила, когда я был маленьким, - тихо сказал Марк. - Ладненько. В парк так в парк, - кивнул Тео, уже потянувшись к ручке двери. Но краем глаза он снова заметил Авеля. Тот снова замер, будто вкопанный, уставившись на соседний, ничем не примечательный дом. Его взгляд был абсолютно пустым и отрешённым, будто он смотрел не на кирпичную кладку, а сквозь неё, в какую-то иную, параллельную реальность, полную теней и шёпота. - Авель, садись, - позвал Марк, и в его голосе прозвучала уже откровенная, неподдельная тревога. Он тоже следил за заклинателем, и его лицо побледнело. Авель не пошевелился. Он был где-то далеко.

***

- Авель? - это был последний звук из реальности, который он различил чётко, прежде чем всё его внимание, вся его сущность поглотила фигура у соседнего дома. Её рыжие, огненные волосы, растрёпанные невидимым, вечным ветром, спадали на тонкие плечи, а когда-то яркое, солнечно-жёлтое платье было испачкано тёмными, давно засохшими, землистыми пятнами. Она переминалась с ноги на ногу на одном и том же месте, тоскливо, с безнадёжной надеждой вглядываясь в тёмные окна третьего этажа, словно ждала, что вот-вот в них зажжётся свет, а на балконе появится знакомая тень. - Кара? - тихо, почти беззвучно позвал Авель, медленно, чтобы не спугнуть, приближаясь к ней через невидимую границу миров. Она повернулась, и на её бледном, полупрозрачном лице вспыхнула слабая, растерянная улыбка. Улыбка, которая когда-то озаряла весь их скучный класс. - Привет, Авель. Ты… ты меня видишь? По-настоящему? Это так… странно. Больше никто не видит. - Да. Я вижу. А что ты здесь делаешь, Кара? - его голос был ровным, профессиональным, но внутри что-то сжималось. - Жду. Родителей. Я их не видела с… с того утра. Они ушли на работу, а я в школу. Но теперь они почему-то не выходят, не возвращаются… - в её голосе, лёгком, как шёпот листвы, зазвучала тихая, детская, застывшая обида. Авель сделал паузу, подбирая слова, которые никогда не давались легко. Слова правды. - Кара… ты знаешь, что ты умерла? Что с тобой случилось? - Да… Наверное. Я не помню, как это… было. Но я понимаю. Иногда. Когда смотрю на себя, - она старалась улыбаться, но её глаза, большие и светлые, были полны бездонной, застывшей грусти, как два озера под осенним небом. - Мне просто холодно. И я жду. Авель знал, что произошло. Два года назад. Пьяный водитель, раннее утро, пешеходный переход. Мигалки, осколки, потом - тишина в школе и всеобщие, чужие слёзы. Он помнил, как сам сидел за партой, смотря на пустое место рядом, и чувствовал не боль, а странное, ледяное оцепенение. Смерть была для него не абстракцией. Она была работой. - Твои родители… они переехали, Кара. Почти сразу после… после похорон. Им было слишком тяжело оставаться здесь, - он говорил медленно, стараясь, чтобы каждое слово легло мягко, но неумолимо. - Как же так? - её голос дрогнул, и фигура на миг задрожала, стала ещё прозрачнее. - Они… они не сказали. Они же обещали всегда быть рядом. Что же мне теперь делать? Авель знал ответ. Он знал его слишком хорошо, до тошноты. Если душа, привязанная к месту или людям, не найдёт в себе силы уйти в свет, не примет свой уход - она начинает медленно тускнеть. Как старая фотография на солнце. Воспоминания стираются, эмоции блекнут, оставляя лишь смутную, невыразимую тоску, а потом - пустоту. Чистую, холодную пустоту, которая легко, как губка, впитывает в себя тень, страх, отчаяние других. И тогда эта пустота может заполниться, превратиться в сущность, в беса, который будет сеять среди живых холод и ужас, даже оставаясь для них невидимым. А для него, заклинателя, такие существа - особая, коварная опасность. Они, как чёрные дыры, могут затянуть в ту самую щель между мирами, в тот самый холодный вакуум, из которого почти невозможно выбраться с целой душой. - Я могу тебе помочь, - осторожно, без давления предложил он. - Отправить тебя… в другое место. Туда, где светло и спокойно. Типа… на небо. - Нет, - ответила Кара просто, без злобы, но с той упрямой, детской уверенностью, которую не сломить словами. - Я хочу дождаться родителей. Они вернутся. Они же обещали. Ты так повзрослел, Авель. - Два года прошло, - тихо сказал он, чувствуя, как знакомое чувство беспомощности подступает к горлу. - Мне всегда нравилось сидеть с тобой на уроках, - продолжила она, и её голос на миг стал теплее, живым. - Ты никогда не смеялся над моими глупыми шутками, но всегда тихо улыбался. Было весело. Её слова, эти обрывки прошлого, задели что-то глубоко и болезненно внутри. Кара была той самой - светлой, дружелюбной, открытой, той, кого любил, без преувеличения, весь класс. Она была антиподом всего его мира. Когда пришла страшная новость, мир для многих на мгновение остановился. Авель помнил этот день - тупой, всеобщий шок, гробовую тишину в классе вместо звонка, красные от слёз глаза одноклассниц и сжатые челюсти парней. Он же чувствовал только холод.  - Кара, послушай… тебе нужно уйти в свет. Добровольно. Иначе… ты начнёшь меняться. Забудешь, кто ты. Станешь… монстром, - он говорил почти шёпотом, но каждое слово давалось ему с трудом, было тяжёлым, как булыжник. - Я дождусь родителей, - повторила она, и в её тоне не было страха - лишь тихая, непоколебимая, слепая надежда, крепче любой стали. Помочь призраку против его воли было нельзя. Это был первый, главный и нерушимый закон. Насилие над душой, попытка силой отправить её в свет или развеять, оборачивалась страшной, физической расплатой для самого заклинателя - болью, которая могла выжечь изнутри, болезнью или даже смертью. Это была абсолютная защита для тех, кто уже потерял всё, кроме своей воли. Авель сдался. Не в первый раз и, он знал с ледяной уверенностью, не в последний. Каждый раз, когда он сталкивался с призраками, которых знал при жизни, его накрывала особенная, глухая, удушающая грусть. Как будто невидимая рука брала его сердце в ледяные тиски и медленно сжимала - не до боли, а до того состояния, когда дышать становится тяжело, а мир теряет краски. Он вспомнил мистера Уолтера, старого соседа, того самого, что всегда подкармливал бездомных кошек и чинил забор с утра до вечера, напевая старые песни. Полиция нашла его в гараже. А призрак… призрак сидел на том же ящике с инструментами, снова и снова поднося невидимый пистолет к виску. «Она ушла к другому, - монотонно, без интонации повторял старик, и в его глазах не было ни злобы, ни даже печали - только пустота, бесконечная и беззвучная, как космос. - Она сказала, что я… скучный. Что я… как этот старый забор. Всё одно и то же». Помочь ему Авель тоже не смог. Мистер Уолтер не желал уходить, пока «не дождётся её возвращения и не спросит, почему». Он так и остался там, в гараже, в вечном ожидании, которое уже стало его сущностью. С Карой было то же самое. Она ждала родителей, которых уже не было в этом городе, в этой жизни. И Авель был бессилен. Он мог лишь наблюдать, как светлая, тёплая память о друге, о солнечной девочке, медленно, день за днём, тускнеет, стирается, рискуя превратиться во что-то холодное, тёмное и опасное для всех, кто случайно окажется рядом. Эта беспомощность, это знание и неспособность изменить - были самой неприятной, самой горькой частью его дара. - Надеюсь, мы ещё увидимся, - тихо, почти про себя сказал он, понимая всю безнадёжность этих слов. Кара лишь улыбнулась в ответ - той самой, ослепительной улыбкой, которая когда-то освещала скучный школьный коридор и заставляла даже самых угрюмых одноклассников улыбаться в ответ. И в этот миг она снова была живой. - Авель, приём! Земля вызывает! - голос Тео, грубый, громкий и раздражённый, ворвался в его сознание, как удар кувалды по стеклу. Авель моргнул, и мир резко, болезненно встал на место - асфальт, машины, холодный воздух, запах выхлопных газов. Перед ним, почти вплотную, размахивая ладонью перед самым его носом, стоял Тео, лицо которого выражало смесь раздражения и неподдельного беспокойства. Авель резко, с силой отбил его руку. - Что с тобой было? - почти выкрикнул Марк, не скрывая нарастающей паники. - Ты просто стоял и смотрел в одну точку минут пять!  - С призраком общался, - коротко, без объяснений бросил Авель, уже разворачиваясь и направляясь к машине. - Девочка. Знакомая. Всё. Поехали уже, вы меня заколебали. Он рывком открыл дверцу и плюхнулся на заднее сиденье, и в салоне сразу же повисла тяжёлая, безмолвная, неудобная тишина, гуще той, что была до этого. Тео, бросив на него последний настороженный взгляд, завёл двигатель, нажал на газ, и они поехали в парк, увозя с собой невидимый, но ощутимый всеми груз - тяжесть неразрешённой боли, невыполненного долга и тихой тоски, которую оставила за собой рыжая девочка в жёлтом платье, навсегда оставшаяся ждать у пустых окон.

***

В парке царила почти полная, благоговейная тишина осени, нарушаемая лишь редкими, далёкими криками детей с игровой площадки и шорохом опадающей листвы под ногами редких прохожих. Они устроились в самой отдалённой, полузаброшенной беседке, скрытой густыми, почти голыми кронами старых вязов. Сквозь прутья облупившейся решётки пробивался холодный, рассеянный свет. - У твоей мамы были дневники, верно? - первым нарушил тягостное молчание Авель, устроившись на холодной скамье спиной к выходу. - Да, - кивнул Марк. - Было три, но один… отец сжёг. Когда я был маленьким, на моих глазах. - Сурово, - коротко, без эмоций заключил Авель. - Они у тебя с собой? - В машине, у Тео.  Марк подскочил, схватил со стола ключи от машины и почти побежал по усыпанной листьями дорожке к парковке, его фигура быстро растворилась в серо-жёлтой дымке осени. Между оставшимися повисло ещё более неловкое, наэлектризованное молчание. Тео чувствовал, как желание заговорить, разрядить обстановку, борется в нём с острым нежеланием снова нарваться на колкость или ледяной взгляд. - Значит… ты так и общаешься с ними? - не выдержал он наконец. - Стоишь, как вкопанный, а сам… где? В их мире? - Да. - А они выглядят… как обычные люди? Или как в фильмах ужасов - жуткие, прозрачные, с искажёнными лицами? - Я что, на интервью? - Авель медленно повернул к нему голову. - Могу и не отвечать на твои тупые вопросы. - Ави, знаешь, ты слишком похож на ёжика, - Тео усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но улыбка вышла кривой. - Такой же колючий, и так же сворачиваешься в клубок при любой попытке пообщаться. - Не называй меня Ави, - прошипел Авель, и в его глазах мелькнула настоящая, живая вспышка ненависти. -Никогда. - Ладно, ладно, Ави, расслабься, не кипятись, - улыбка Тео стала ещё шире, но теперь в ней читался уже не юмор, а вызов, граничащий с глупостью. - Мы же теперь почти друзья. Желание встать и со всей силы стукнуть этого рыжего идиота по наглой, улыбающейся физиономии было почти физическим, сжимало кулаки до хруста. Но Авель лишь сжал челюсти так, что заныли скулы, и сделал глубокий, шумный вдох, пытаясь загнать обратно волну чёрной, липкой ярости. Тео раздражал его с первой же встречи -слишком жизнерадостный, слишком говорливый, слишком… нормальный и светлый. Как будто его само существование было личным оскорблением всему мрачному, сложному и болезненному миру Авеля. Он был из тех, кто верит, что улыбкой и шуткой можно решить любую проблему. Авель таких ненавидел лютой, тихой ненавистью. К его облегчению, по дорожке уже бежал назад Марк, неся в руках две толстые, в плотных твёрдых переплётах тетради. Он запыхался, его щёки порозовели от бега и холода. - Вот, держи, - Марк протянул дневники, и в его глазах светилось трепетное, почти религиозное ожидание. Тетради были старыми, потрёпанными на углах, но ухоженными, будто их берегли. На тёмно-синих обложках красовались аккуратно выведенные чернилами цифры «1» и «3», а также россыпь выцветших цветных наклеек -цветов, бабочек - и собственноручных, неумелых, но милых рисунков фломастерами. Из корешка каждой выглядывала картонная закладка красного цвета, тоже потрёпанная временем. - Я думал, они будут… больше, - пробормотал Авель, принимая тетради и ощущая их вес, странно не соответствующий хрупкости содержания. - Я знаю точно, что было ещё два, - тихо, с глубоким сожалением признался Марк. - Но куда мама их спрятала, или куда они делись потом… я не имею понятия. Я искал везде. Авель открыл первую тетрадь, провёл подушечками пальцев по пожелтевшей, шершавой бумаге, пробежался глазами по первым строчкам, написанным тем самым мелким, изящным почерком, и резко, с глухим шлёпком захлопнул её. - Красивый почерк. Но слишком мелкий. Читать тяжело. Глаза устают. - Ты… ты не будешь их читать? Сейчас? - в голосе Марка прозвучало такое разочарование и недоумение, что даже Тео нахмурился. Авель медленно обвёл взглядом беседку - ржавые перила, опавшие листья на столе, выжидающее, напряжённое лицо Тео, затем снова перевёл взгляд на Марка. - Я очки не взял. Без них я, не хера не вижу на таком расстоянии. Мелкий шрифт - сплошное мутное пятно. Тео замер с приподнятыми бровями, явно борясь с желанием отпустить какую-нибудь убийственную колкость вроде «ну, призраков-то ты видишь отлично», но в итоге, поймав взгляд Марка, лишь сгрёб в охапку осенние листья с лавочки и начал нервно их крошить. - Дома почитаю. - заключил Авель, поднимаясь и засовывая тетради под мышку, в широкий рукав толстовки. - А тебе, Марк, домашнее задание: составь список. Всех мест, где любила бывать твоя мать. Не только парки и кафе. Вспомни, о чём она говорила с тоской, что часто вспоминала из детства, куда любила ездить одна. Напряги мозги и память. На сегодня наш сеанс закончен. 

***

Поздним вечером, когда весь дом погрузился в сон, а за окном воцарилась густая, бархатная тьма, Авель сидел за своим столом, пригнувшись под жёлтым, концентрированным светом настольной лампы, которая отбрасывала на столешницу резкий, почти театральный круг. Он надел очки - простые, с тонкой чёрной оправой, которые делали его взгляд ещё острее, внимательнее и отстранённее, превращая его из угрюмого подростка в учёного, изучающего древний манускрипт. Тетради Стефании Голицыной лежали перед ним, в центре этого светового круга. Они пахли - он чувствовал это даже сквозь притуплённое обоняние - старыми, пожелтевшими страницами, лёгкой, благородной пылью и чем-то ещё, едва уловимым: слабым, угасающим, как воспоминание, ароматом духов - нежных, цветочных. Может, это было лишь воображение, , а может, и нет. В его мире грань между реальным и ощущаемым была тонкой. Он открыл первую тетрадь. На форзаце, аккуратно вклеенное, лежало потертое, чуть выцветшее фото. Женщина в простом голубом платье сидела на траве и улыбалась. Светлые волосы до плеч развевались на ветру, а глаза, даже на старом снимке, светились добротой и каким-то внутренним, тихим счастьем. «Видимо, это Стефания», -подумал про себя Авель, аккуратно проводя подушечкой указательного пальца по гладкой поверхности фотографии. «Красивая. И… светлая». Отложив фотографию в сторону, он начал изучать дневники. Но не так, как это сделал бы обычный человек. Почерк в них действительно был красивым, мелким, почти каллиграфическим, с изящными росчерками. Но Авель не читал буквы - не сразу. Он сканировал страницы. Его взгляд, за стеклом очков, скользил не по смыслу слов, а по их энергетическому отпечатку, по следам, оставленным рукой и душой писавшей женщины много лет назад. Он искал не истории, а следы сильных эмоций - всплески чернил там, где рука могла дрогнуть от волнения или слёз, смазанные, небрежные края букв, написанных в спешке или гневе, едва заметные вмятины на бумаге от сильного нажатия шариковой ручки в моменты отчаяния или сосредоточенной ярости. На одной из первых страниц его внимание привлекла запись: «Сестра снова снится. Каждую ночь. Она стоит у того же зеркала, в той самой синей блузке, которую я ей подарила на шестнадцатилетие. Улыбается. Но в глазах - пустота. Совершенная, ледяная пустота. Как будто она уже не там. Как будто её… забрали. Кто?» Авель замер. Он провёл подушечкой пальца именно по этим строкам. Бумага здесь была чуть шершавее, как будто к ней прикасались снова и снова, перечитывая, впитывая боль. Сильная привязанность. Глубокая, незаживающая боль. Навязчивая, пожирающая идея. Отпечаток был ясным и горьким. Он перелистнул несколько страниц. Даты, милые, бытовые описания дня, списки покупок, рецепты, и вдруг -резкий, нервный переход, словно почерк на мгновение сорвался: «Сегодня в архиве нашла упоминание о «Разломе». В старых полицейских отчётах о необъяснимых исчезновениях. Говорят, это место, где стёрта граница между здесь и там. Где можно… пройти. Она могла уйти именно там. Я должна узнать. ДОЛЖНА.» Слово «Разлом» было подчёркнуто трижды, чернила легли так густо, что почти процарапали тонкую бумагу. Авель почувствовал знакомый, предупреждающий холодок у самого основания черепа. Место силы. Или, точнее, место разрыва, повреждения ткани реальности. Опасное даже для таких, как он, кто ходит по краю. О таких местах, о Разломах, ему в детстве, тихими вечерами, рассказывала бабушка, тоже обладавшая даром, но куда более мудрая и осторожная. «Туда смотрят, оттуда не возвращаются», - говорила она, качая головой. Он перешёл к третьему дневнику. Здесь записи становились всё более отрывистыми, нервными, почерк местами превращался в неразборчивую скоропись. Появились странные схемы, нарисованные дрожащей, но уверенной рукой - пересекающиеся круги, геометрические фигуры, символы, отдалённо напоминающие алхимические или рунические. И снова, и снова, как навязчивый рефрен - «Разлом». Сопровождаемый лаконичными, пугающими вопросами на полях: «Ключ?», «Цена?», «Кто страж?», «Чем платить?». На одной из последних страниц Авель нашёл не запись, а целый рисунок, занявший весь разворот. Стилизованное, могучее дерево с корнями, уходящими в звёзды, и кроной, погружённой в штриховые волны. Авель медленно снял очки, отложил их в сторону и протёр переносицу, чувствуя, как за день скопившаяся усталость давит на виски тяжёлым грузом. В воздухе комнаты, казалось, сгустилась тишина, ставшая теперь тяжелее, насыщенной прочитанным, впитавшей отчаяние и одержимость с этих страниц. Он понимал теперь, с ледяной, беспощадной ясностью, почему душа матери Марка не вышла на контакт после смерти. Не из-за нежелания. Она не просто искала сестру. Она, судя по всему, нашла тот самый Разлом. И попыталась им воспользоваться. И затем её убили - возможно, прямо там, в том гиблом месте, о котором она так болезненно, так жадно писала в своих дневниках. А возможно, и хуже. Возможно, уже будучи призраком, она всё-таки ушла в это место, в этот Разлом, где привычные правила его мира - мира заклинателя, призраков и теней - переставали работать, искажались или вовсе не действовали. И это означало, что Марк, сам того не ведая, шёл по следам, ведущим не к покойной, тоскующей матери, а к пропасти. К чему-то гораздо более древнему, безразличному и опасному, чем самые злобные призраки. Авель аккуратно закрыл тетрадь, положил одну на другую, выровнял стопку. Его собственное отражение в чёрном, как смоль, окне смотрело на него усталым, знающим, почти старым взглядом. Он дал слово помочь. Своей матери. И себе самому, ради обещанной свободы. Но теперь он видел ясно, без иллюзий: помочь Марку найти мать могло означать только одно - самому ступить на край той же самой пропасти. Заглянуть в неё. Или, что ещё страшнее, подтолкнуть туда этого мальчика с печальными глазами, который всё ещё верил, что ищет просто маму, чтобы спросить, кто её убил, и, может, обнять в последний раз. Он аккуратно, сложил дневники, положил их в верхний выдвижной ящик своего стола, задвинул его. На улице была уже глубокая, предрассветная ночь. В доме стояла полная, мёртвая тишина, но для Авеля она теперь была наполнена новым, чужим звуком - тихим, настойчивым, чуть слышным гулом далёкого, холодного Разлома, который звал сквозь время и страницы, через смерть и память. И этот гул было уже не заглушить.