Вместо укуса

— То есть ты меня не убьешь? — выпаливает Стайлз, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя выматывающую пустоту. Питер усмехается, и в свете одинокого фонаря его улыбка кажется почти человеческой. Почти. — Ты еще не понял, Стайлз? Я здесь не плохой парень. — Ты превращаешься в огромного монстра с красными глазами и клыками, и ты не плохой парень? — Стайлз не может заткнуться даже перед лицом потенциальной смерти. Это его суперспособность. Но Питер не разозлился. Он сделал шаг ближе. Один единственный шаг, который сократил расстояние между ними до опасного минимума. — Ты мне нравишься, Стайлз, — в голосе появилась новая интонация. Не насмешка, не угроза. Что-то тягучее, почти нежное. — После того, как ты мне помог, я дам тебе что-то взамен. Стайлз хмурится, пытаясь просчитать следующий шаг. С Питером Хейлом невозможно играть в шахматы: он всегда видит на десять ходов вперёд. — Хочешь, укушу? — Чего? — Стайлз моргает. Он ожидал чего угодно: смерти, пыток, очередного психологического ужаса. Но не этого. Питер повторяет, медленно, чеканя каждое слово. — Хочешь, укушу? И если ты не умрешь, то возможно, станешь одним из нас. — Из вас? — Да. Оборотнем, — Питер говорит так буднично, будто предлагает чашку кофе. — Хочешь, я тебе объясню? Той ночью в лесу я укусил Скотта, потому что мне нужна была новая стая. Но это мог быть ты. Стайлз хочет зажать уши. Не слушать. Но голос проникает под кожу, растекается по венам. — Ты бы мог стать таким же сильным, как он. И не пришлось бы быть в его тени, наблюдая, как он становится сильнее, быстрее, популярнее. Смотреть, как он получает девушку. Слова бьют точно в цель. В ту самую темную, постыдную часть сознания, которую Стайлз всегда старательно заталкивал поглубже. Зависть. Глухая, липкая зависть к лучшему другу, которая сжигает изнутри. — Вы были бы равны. А может быть, и больше. Питер протягивает руку и берет Стайлза за запястье. Его пальцы прохладные, сильные. Он медленно подносит руку к своим губам. Парень смотрит, завороженный, на то, как приоткрывается рот Питера, как удлиняются клыки, белые и острые в тусклом свете фонаря. — Да или нет? Сердце Стайлза колотится где-то в горле. Он смотрит на своё запястье, на губы Питера, так близко к коже, на эти клыки, которые могут либо подарить ему силу, либо убить. В голове проносится тысяча мыслей: Скотт, отец, Лидия, которая сейчас лежит в больнице в отключке из-за всего этого безумия. И где-то глубоко, на самом дне, предательская мысль: «А ведь он прав. Я всегда второй. Всегда на подхвате». Яростным движением Стайлз вырвал руку. Дыхание сбилось, в глазах потемнело от резкого движения. — Я не хочу быть таким, как вы. Питер раздраженно вскидывает бровь. В его взгляде нет злости, только легкое, снисходительное недоумение. Он предложил этому мальчишке все, а тот дергается, как ужаленный, и смотрит так, будто Питер только что предложил ему прыгнуть с моста. Интересно. — Знаешь, что я услышал? — он наклонил голову, и Стайлз мог поклясться, что Питер буквально вслушивается в его тело. — Твоё сердцебиение участилось после слов «я не хочу». Возможно, ты веришь в то, что сказал правду, но ты врёшь самому себе. Стайлз замирает. Потому что это была правда. Где-то в груди ёкнуло, когда Питер произнёс это. Словно обличил его в тайном желании, в котором Стайлз сам боялся себе признаться. Питер выдыхает, и в этом выдохе мешается усталость и разочарование. — Прощай, Стайлз. Он разворачивается и делает шаг прочь. Один. Второй. И тут случилось то, что позже Стайлз будет прокручивать в голове сотни раз. Он открыл рот. Воздух застрял в горле, слова не шли. Он хотел что-то сказать. Он сам не знал, что именно. «Постой»? «Подожди»? «Я…»? Губы шевельнулись беззвучно. Питер замер. Он не оборачивался, но Стайлз видел, как напряглась его спина под дорогим пальто. Оборотень слышал. Слышал это беззвучное движение губ, этот сорвавшийся вдох. — Что? — тихо спрашивает Питер, медленно поворачивая голову. Стайлз молчит. Язык прилип к нёбу. — Ты что-то хотел сказать, Стайлз? Взгляд Питера меняется. Исчезает снисходительность. Остается только хищное, оценивающее внимание. Он делает шаг к Стайлзу. Потом еще один. Подходит вплотную. — Я слышу твой пульс, — шепчет альфа, склоняясь к самому уху. — С самого первого дня. Когда ты пришел в лес со Скоттом. Когда ворвался в сгоревший дом. Когда смотрел на меня в больнице. Ты постоянно пахнешь страхом. Но не только им. Стайлз не двигается. Не говорит ни слова. Только часто дышит, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты хочешь не укуса, — тихо говорит Питер, и это даже не вопрос. Прежде чем Стайлз успевает осознать это или снова вырваться, Питер перехватывает инициативу. Он берет Стайлза за запястье. Снова, но теперь иначе, не предлагая, а заявляя права. Тянет на себя, и парень, как сломанный, делает шаг, второй. Питер толкает его спиной к ближайшей машине. Холод металла пробирает сквозь рубашку, вышибая последние остатки здравого смысла. — Ты знал, что так будет, — шепчет Питер ему почти в губы. — Когда остановил меня. Ты знал. Стайлз мотает головой. Жалкая, слабая попытка. Но Питер прав. Знал. Где-то в самой глубине, там, где живет черная зависть и похоть, он все знал. Питер прижимается к нему всем телом, вжимая в машину. Жестко, требовательно. Его руки грубо сминают ткань джинсов, дергают пряжку ремня. Стайлз перехватывает его запястья. Последний рефлекс, последняя попытка сохранить лицо. Но хватка слабая, неуверенная. Пальцы Питера уже расстегивают пуговицу, тянут молнию вниз, и в этот момент сквозь пелену в голове Стайлза проносится мысль о Скотте. Скотт, который сейчас, наверное, сидит с Эллисон, или ищет способ помочь Лидии, или просто живет своей героической жизнью. Скотт, которого Стайлз сейчас предает самым грязным, самым непростительным способом. Не просто помогает его врагу, а позволяет этому врагу делать с собой это. И ничего не может остановить. Питер легко стряхивает его руки и запускает ладонь под резинку боксеров. Стайлз со свистом втягивает воздух, запрокидывая голову и ударяясь затылком о холодное стекло. Холод отрезвляет, но лишь на секунду, горячая ладонь Питера сжимается, и мысли снова тонут в пульсирующем жаре. Питер возится со своей ширинкой, приподнимает его, задирает рубашку, оголяя живот. Стайлз чувствует, как член Питера скользит по внутренней стороне бедра, влажный и горячий, и это так интимно, так неправильно, что хочется провалиться сквозь землю. Но тело уже не слушается, оно тянется навстречу, ищет соприкосновения. А потом мужчина подается вперед, и Стайлз не сдерживает всхлипа, вцепляется пальцами в плечи Питера, царапая ткань бордовой рубашки, и чувствует под пальцами горячую кожу. Питер начинает двигаться. С каждым толчком Стайлза впечатывает в холодный металл машины, и от этого контраста ледяного металл со спины и горячего тела спереди кружится голова. С губ срывается стон громче, чем он ожидал. Питер мгновенно зажимает ему рот ладонью. Сильно, почти грубо, припечатывая голову Стайлза к стеклу. — Тсс, — выдыхает он ему в ухо, не прекращая двигаться. — Не так громко. Или хочешь, чтобы нас кто-то увидел? Чтобы весь город узнал, что маленький шерифский сынок подставляет задницу на парковке? От этих слов внутри все сжимается. Стыд плещется где-то под ребрами, горячий и тошнотворный. Но Питер не останавливается, и толчки становятся только глубже, только жестче. Он трахает Стайлза, прижимая его к машине, и его ладонь все еще зажимает рот, заглушая рвущиеся наружу звуки. Стайлз чувствует, как слезы наворачиваются на глазах, от унижения, от того, как сильно ему это нравится. Пальцы Питера ложатся на затылок и дергают на себя. Резко. Так, что Стайлз бьется губами о чужие зубы, и сразу же язык, горячий, мокрый, врывается в рот, без спроса, без попытки понравиться. Просто берет. Стайлз не успевает вдохнуть. Воздух застревает где-то в горле, а Питер уже внутри, уже везде, и вкус у него странный — что-то металлическое, кровь? — неправильный настолько, что мозг кричит «нет», но язык уже отвечает, уже сплетается сам, предательски, жадно. И посреди этого всего — Лидия. Лидия, которую он никогда не целовал. Лидия, которая сейчас в больнице с ранениями, едва совместимыми с жизнью. Лидия, которую этот монстр едва не убил. А он стоит здесь, позволяет его языку трахать свой рот, и у него стоит так, что мозги плавятся. Язык Питера движется жадно, нагло, облизывает его нёбо, скользит по языку, заставляя отвечать. Стайлз ненавидит себя за то, как легко его тело подчиняется. Как рот сам приоткрывается шире, впуская глубже. Как пальцы сами находят дорогу к волосам Питера и вцепляются в них мертвой хваткой. Лидия. Лидия. Лидия. Имя пульсирует где-то в висках, пока Питер вбивается в него снизу, а его язык — сверху. Стайлзу кажется, что его разрывают на части с двух сторон, и обе половины хотят разного. Но тело выбрало. Тело давно выбрало, и сейчас оно просто получает свое, пока голова захлебывается в стыде. Он хочет провалиться сквозь землю, исчезнуть, но вместо этого лишь сильнее вцепляется в волосы Питера, притягивая его ближе. Он выгибается, открывая шею, затылком упираясь в стекло, и на долю секунды перед глазами встает лицо отца. Шериф Стилински, который сейчас, наверное, по первому же вызову едет в больницу, надеясь, что его сын в безопасности. Что бы он сказал, если бы увидел это? Если бы увидел, как его мальчик стоит, прижатый к чужой машине, со спущенными штанами, с чужими руками на бедрах, с чужим членом внутри, и стонет, и плачет, и хочет еще? Стайлз зажмуривается, но слезы все равно текут. Питер чувствует их вкус, когда снова целует его. — Ты плачешь, Стайлз, — шепчет он, почти ласково, в такт толчкам. — От унижения и удовольствия. Это прекрасно. Голос Питера низкий и довольный, и от этих слов внутри все переворачивается. Потому что это правда. Потому что Питер видит его насквозь. Видит ту темноту, которую Стайлз так скрывал. Видит, что под маской дёрганого болтливого подростка прячется кто-то голодный и грязный, готовый на все ради такого момента. Стыд накрывает новой волной, еще более мощной. Но вместе с ним приходит и оргазм, острый, почти болезненный, выворачивающий наизнанку. Стайлз кончает с глухим стоном, заглушенным поцелуем Питера, чувствуя, как слезы текут еще сильнее, смешиваясь со слюной на губах. Тело выгибается, сотрясается в мелкой дрожи, и он ненавидит себя за то, как хорошо ему сейчас. Ненавидит себя за то, что в этот момент, на пике, он забыл о Лидии, забыл о Скотте, забыл об отце, остался только Питер, только эти толчки, только это безумное, порочное наслаждение. Питер кончает следом, прижимаясь к нему еще сильнее. Несколько мгновений они стоят так, тяжело дыша. Стайлз чувствует, как чужое тепло разливается внутри, и это последняя капля. Он предал их всех. Он позволил этому случиться. Он хотел этого. Питер медленно отстраняется. Приводит себя в порядок с деловитым спокойствием, будто только что сделал абсолютно рутинное дело. Стайлз продолжает стоять, вжимаясь спиной в машину, потому что ноги не держат. Джинсы спущены, рубашка задрана, на плече кровоточит укус, по лицу текут слезы, и он даже не пытается их вытереть. Питер смотрит на него, и его взгляд из гипнотического превращается в изучающий. — Вот такой ты настоящий, Стайлз, — говорит он тихо, с ленцой в голосе. — Не за пыльными книгами в библиотеке и не за рулем Джипа с лучшим другом. А здесь. Со мной. Запомни это. Он усмехается краем губ, поправляет пальто и уходит. Его шаги быстро затихают. Стайлз остается один. Прислоненный к чужой холодной машине, с соленым вкусом слез на губах и горечью предательства в душе. Он медленно сползает по металлу вниз, садится на корточки, обхватывает голову руками. Плечи трясутся от беззвучных рыданий. Он предал всех. Лидию, которая лежит в больнице. Скотта, который доверяет ему как брату. Отца, который гордится им. Но самое страшное — он предал сам себя. Того себя, которым всегда хотел быть. И узнал, кем является на самом деле. И где-то глубоко внутри, под слоем этой ненависти к себе, он знает, что если бы Питер вернулся сейчас и сделал это снова, он бы не смог отказаться. И от этого знания хочется выть в голос.