Runaway

Натали проснулась от холода. Все тело дрожит, даже в толстовке. Нат пыталась понять, где она вообще находится: вокруг все казалось серым, стекла запотели и мир за ними — мутная каша. Она лежала, не двигаясь, пытаясь вспомнить, что вообще произошло, где она и почему они с Лотти спять в машине. В холодной машине. Память возвращалась кусками. Мотель. Автомобильный кинотеатр. Лотти. Скаторчио повернула голову. Лотти спала рядом. Ее волосы разметались по сиденью, одна прядь подрагивала от дыхания. Натали смотрела на девушку секунду, может две. И потом резко отвела взгляд на запотевшее стекло. Она не знала, почему так сделала. Может быть, Лотти почувствует и проснется, если блондинка будет на нее слишком долго смотреть. И если Мэтьюс проснется и первым делом увидит пристальный взгляд девушки, что тогда? Что Скаторчио скажет? «Я просто смотрела»? Это звучит как жалкое оправдание, будто она делает что-то незаконное. Будто она серийный убийца. Нат села, насколько это было возможно. Потянулась. Спина хрустнула. Сон у девушки был неспокойный. Натали просыпалась несколько раз за ночь: то от холода, то от того, что Лотти бормотала что-то под нос. В какой-то момент Скаторчио показалось, что машина едет, и она чуть не вылетела из сиденья. Но нет, все было тихо: только ветер шумел где-то снаружи, прямо в такт редко проезжающим машинам на трассе, и Лотти из раза в раз ворочалась во сне. Натали снова посмотрела на Шарлотту. Слишком быстро, боясь, что все ее мысли про о том, как ее поймают, сбудутся. Та спала. Лицо спокойное, расслабленное. Беззащитное. Нат почувствовала облегчение. Огромное, тяжелое облегчение, которое сбивало ее дыхание. Лотти здесь. Она не ушла. Но чувство того, что если она прям сейчас отвернется, уставившись в окно, то Лотти пропадет. Как будто если Мэтьюс не будет находится в поле зрения хотя бы мять минут, то она обязательно исчезнет. Не смотря на все неудобства, спать в машине Скаторчио рада. Рада тому, что именно она проснулась первая и что она пробудилась не в одиночестве. Натали слышала дыхание брюнетки, и это было самое успокаивающие чувство, которое она испытывала за последние три дня. Она решила выйти из машины. Просто постоять на холодном утреннем воздухе, посмотреть на это мглистое утро, обдумать все. Но у нее не получилось тихо вылезти. Сначала она зацепилась за пластиковый рычаг регулировки сидений, а потом, кажется, задела пустую банку из-под газировки. — Черт, — прошептала Натали, продолжая пытаться высвободиться. Мэтьюс открыла глаза. Сначала она моргнула, прищурилась, а потом уставилась на блондинку, которая сидела в странной позе, запутавшись в ее толстовке. — Привет, — сказала Лотти. — Ага. Скаторчио не обернулась. Делала вид, что все нормально. Просто утро как утро, ничего особенного. Она не смотрела только что ее спящую Лотти. Эта была не она, кто-то другой. Нат не чувствовала никакого облегчения. Она сейчас ощущала только стыд, наполнявший все от головы до пяток. — Ты рано, — произнесла брюнетка, садясь и потирая сонные глаза. — Который час? — Не знаю, — Нат высвободилась из рукава и открыла дверцу. Холодный майский воздух ворвался в салон, и она вдохнула его полной грудью. — Раннее утро. Спи давай. — Не хочу. Натали вылезла из машины, оставив дверцу открытой. Пытаясь отвлечься, она разглядывала серое небо: низкие облака, давящие на горизонт, так будто вместе с ее рассудком рухнет и небо. Шарлотта что-то говорила. Из машины доносились редкие обрывки фраз про погоду, про то, что они вчера нормально не поели и то, что сейчас им надо бы найти завтрак. Натали не вслушивалась, только поддакивая раз в несколько секунд. Ее мысли были где-то далеко или, наоборот, слишком близко. Она пыталась думать о чем-то отвлеченном: о том, что им нужен бензин, о том, что это их последний день. Завтра они вернутся, и все. Круг вновь замкнется. Но все мысли все равно возвращались к Лотти. Лотти замолчала. Нат почувствовала это — тишину за спиной, которая с каждым мгновением становилась громче. Она обернулась. Брюнетка наблюдала за ней. — Ты вообще слушаешь? — Да. — Что я сказала? — спросила Мэтьюс. Натали открыла рот — закрыла. — Ну, — протянула блондинка. — Ты говорила… что-то про завтрак. — Лотти вздохнула. Не от обиды, скорее, от усталости. Как будто она знала, что Натали не слушает, и просто констатировала факт. — Я сказала, что у нас осталось немного денег, — спокойно повторила девушка. — И если мы хотим завтра утром хоть что-то поесть, то наш максимум — это купить сейчас кофеи пончик. И все. — Хорошо. Шарлотта смотрела на нее еще несколько секунд. Скаторчио чувствовала этот взгляд. Он был каким-то слишком внимательным, слишком глубоким. Как будто Лотти знала все ее мысли наизусть. — Ты в порядке? — спросила Лотти. — В полном. Мэтьюс не верила ей, и Скаторчио видела это по ее лицу: по тому, как девушка чуть прищурилась, как ее губы сжались в тонкую линию. — Ладно, — сказала Лотти. — Поехали.

***

При тусклом свете дня заправка выглядела намного хуже, чем казалось ночью: облезлые стены, грязные окна, потрескавшийся асфальт и неоновая вывеска, светившаяся ночью красным, сейчас была просто грудой металла и проводов. Внутри пахло старым кофе и бензином. Этот запах въелся в стены, в пол, в потолок, и ничем его не вытравить. Они купили самые дешевые пончики с посыпкой, которая уже давно не хрустела, а просто лежала сверху цветной массой. Пончики были сухие, глазурь прилипала к пальцам. Натали взяла один, Лотти — второй. Они сели на лавочку у колонок, ели молча. Рядом урчала какая-то машина, кто-то заливал бензин, где-то лаяла собака. — Кстати, — сказала она как бы между прочим. — Я недавно сдала на права. Натали перестала жевать. — Что? — На права. В прошлом месяце. Блондинка уставилась на нее. Мэтьюс выглядела совершенно спокойной. — Какого хрена? — выпалила Нат. — Почему ты мне этого не говорила. — Не подумала, — Лотти пожала плечами. Жест был равнодушным, даже ленивым, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Не подумала? — Натали чувствовала, как внутри нее закипает злость. — Мы уже третий день в машине! Три дня я везде за рулем, а ты, оказывается, умеешь водить! И ты решила мне сказать об этом только сейчас? — Ну, да, — девушка снова пожала плечами. — Как-то не вспомнилось. — Каким образом? — Натали чуть не выронила пончик. — Ты специально молчала или… — Нет, не специально. Лотти смотрела на нее спокойно, без вызова, без защиты. Натали замолчала. Отвернулась и сжала пончик в руке. Злость не уходила. Она застряла где-то в груди, как комок, который не получается проглотить. Не столько про права, сколько про то, что Шарлотта опять что-то скрыла от нее. А что, если бы они врезались? Что, если бы что-то случилось? — Я не удивлена, — буркнула Скаторчио, стараясь, говорить так. Чтобы голос звучал равнодушно. — Что ты сдала не с первого раза. Лотти посмотрела на нее и ничего не сказала. Натали чувствовала взгляд девушки кожей, затылком, каждой клеткой. Но она не отвела глаза и не опустила.

***

Натали нехотя согласилась дать Лотти порулить. Она не знала, зачем согласилась. Может, чтобы проверить. Может, чтобы увидеть, как брюнетка будет справляться. А может, чтобы просто помучить себя. Само это согласие — как признать поражение, как шаг с обрыва. Они поменялись местами. Лотти села за руль, поправила зеркала, пристегнулась. Ее движения были неторопливыми, почти медиативными. Скаторчио устроилась на пассажирском сиденье, сжала пальцы в замок и положила руки на колени. Пальцы казались холодными и инородными. — Ну, давай, — сказала блондинка, стараясь звучать ровно. — Удиви меня. Они выехали с заправки. Сначала все было нормально — даже неплохо. Мэтьюс вела уверенно, спокойно, без лишних движений. Нат смотрела на ее профиль, напряженный, но не дрожащий; чувствовала, как внутри медленно отпускает. Может, она зря. Может, все будет хорошо. Лотти справится. Но потом началось. Не сразу: сначала мелкими штрихами. Брюнетка держала пуль слишком напряженно: пальцы побелели, костяшки выпирали. Она словно пыталась не вести автомобиль, а удержать его на месте силой собственных рук. На поворотах Лотти крутила руль рывками, будто боролась с ним. Будто он был живым существом, пытавшимся вырваться. Натали каждый раз невольно вжималась в сиденье, зажмурив глаза. Потом девушка пропустила съезд на второстепенную дорогу. Нат заметила это за секунду до того, как указатель проскочил мимо окна. — Там был поворот! — воскликнула она. — Какой? —Шарлотта повернула голову, и машина снова вильнула. — Смотри на дорогу, чёрт возьми! Лотти выровняла руль. Скаторчио чувствовала, как внутри закипает — не пожар, нет, скорее медленное, томительное кипение, когда пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности, оставляя после себя пустоту. — Плавнее, — сказала она, сжимая замок пальцев. — Не дёргайся. Машина — не живое существо, её не надо приручать. — Я не дёргаюсь, — ответила Лотти, но голос прозвучал неуверенно. — Дёргаешься. Как первоклашка на экзамене. — Я тебя слышу. — Вот и слушай. Они ехали дальше. Дорога была пустой — серой лентой, уходящей в серое небо, сливающейся с ним на горизонте в одной бесконечной, безнадёжной точке. По бокам тянулись поля — пустые, пожухлые, с редкими островками кустарника, похожими на тёмные пятна на старой фотографии. Блондинка смотрела на спидометр. Стрелка ползла вверх — слишком быстро, слишком нагло, как будто Лотти хотела компенсировать своей неуверенностью скорость. — Сбавь, — сказала Натали. — Нормально. — Сбавь, я сказала. Лотти сбросила газ, но ненамного. Натали чувствовала, как внутри всё закипает — медленно, но верно, как вода в чайнике, который вот-вот засвистит. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент Лотти снова нажала на газ — резко, неожиданно — и машина дёрнулась вперёд. — Твою мать! — выпалила Нат. — Извини, — пробормотала девушка. — Ты можешь смотреть на дорогу? — Смотрю. — Смотришь? А почему мы сейчас чуть не влетели в тот грузовик? — Он был далеко, — голос Лотти стал тише, почти виноватым. — Он был в двух метрах от нас! — В пяти. — Какая разница? Они замолчали. Натали смотрела на дорогу. Смотрела на руки Лотти — белые, сведённые судорогой, как будто она держалась за край обрыва, а не за руль. — Куда прёшь? — вырвалось у Скаторчио, когда Лотти снова пропустила поворот. — Совсем ебанулась? Девушка не ответила. — Ты меня слышишь? — Да. — Что «да»? Ты видишь, что творится на дороге? — Вижу. — Тогда почему ты ведёшь так, будто первый раз за рулём? Шарлотта замолчала. Натали знала, что перегибает. Знала, что Лотти старается. Знала, что кричать бесполезно. Но она не могла остановиться — слова вырывались сами, как рвота, как крик, который копился внутри слишком долго. — Давай я, — сказала она наконец. — Нет, — Лотти покачала головой. — У меня получится. — Не получится. Ты руль даже держать не умеешь. — Умею. — Не умеешь! — Натали повысила голос. Лотти промолчала. Они ехали дальше. В машине было тихо — так тихо, что Натали слышала собственное дыхание, слышала, как стучит её сердце, как шуршит ветровка Лотти при каждом её движении. Следующий поворот девушка снова пропустила. — Твою ж… — Натали дёрнула руль на себя, пытаясь выхватить управление. Это было мгновение — одно мгновение, растянувшееся в вечность. Машина вильнула, Лотти не ожидала, её руки соскочили с руля, глаза расширились — в них мелькнул страх, такой острый, такой настоящий, что Натали захотелось забрать свои слова назад. Пикап повело в сторону, к отбойнику, и Натали едва успела схватиться за руль снова и выровнять. Колесо чиркнуло по металлу — не сильно, просто коснулось, но звук был как выстрел в тишине. Они остановились. Тишина. Только их дыхание — тяжёлое, прерывистое, как у бегунов после марафона. — Не удивительно, — Натали цедила сквозь зубы, чувствуя, как каждое слово режет горло, — что ты сдала не с первого раза. Лотти молчала. Смотрела прямо перед собой. Руки всё ещё на руле, но безжизненно, как у манекена в витрине. В её глазах погасло что-то. Какая-то искра, которая теплилась там всё это время. Натали почувствовала укол совести — маленький, острый, как заноза, которую не видно, но которая болит при каждом движении. Она не стала её вытаскивать. — Выходи, — сказала она. — Я поведу. Лотти не спорила: вылезла, обошла машину, села на пассажирское. Движения её были механическими, как у робота, у которого заканчивается заряд. Натали снова за рулём. Они ехали дальше. Между ними висело напряжение — тяжёлое, вязкое, как патока. Натали чувствовала, как обида растёт внутри неё. Она копилась, как вода в треснувшей плотине, и Натали знала, что рано или поздно плотину прорвёт. Вопрос был только в том, когда.

***

Дорога давила на простор своей бесконечностью. Асфальт казался выцветшим, потрескавшимся, как старая кожа. По обеим сторонам тянулись поля: безжизненные, только редко торчали пожухлые стебли кукурузы. Облака нависали настолько низко, что, казалось, можно было дотронуться до них кончиками пальцев. Время окончательно превратилось в бесформенную массу. Натали смотрела на дорогу, сжимала руль. Лотти смотрела в окно, пытаясь угадать, когда им попадется хоть один указатель на заправку или закусочную. Она пробовала заговорить первой. Голос звучал осторожно. Девушка осознавала, что шагает по тонкому льду. — Как думаешь, Нат, — начала она, — Завтра, когда мы вернемся… что мы будем делать? — А что мы будем делать? — Скаторчио ответила резче, чем планировала изначально. Она не успела даже обдумать сказанное. — Я не хочу возвращаться, — тихо сказала брюнетка. — А кто хочет? Тишина. Натали сказала это жестко, как удар хлыста по спине, не сразу пожалела. Но пыталась не подавать виду. Шарлотта замолчала. Натали чувствовала, как внутри все кипит: обида, страх, злость, усталость. Все смешалось в один горький коктейль, который давил на грудь, мешал дышать. Она злилась на Мэтюс за то, что та не рассказала про права. Злилась на себя, что не догадалась (хотя откуда ей вообще это было знать). Злилась на эту ситуацию, в которой они обе оказались. Но больше всего она злилась на то, что позволила Лотти водить. Позволила себе верить и думать, что все будет хорошо. Но ничего не будет. Она знала это. И это было всегда. — Ты злишься? — Спросила девушка. — Нет. — Врешь. Смотришь на дорогу и не моргаешь. — Ты про, что вообще, Лот? — Когда ты злишься, ты перестаешь моргать. Скаторчио моргнула, специально. Как будто это доказывало неправоту Шарлотты. — Злишься, — сказала Лотти. — Ну, допустим. И что? — Не знаю. Просто… — Что просто? Брюнетка замолчала. Натали смотрела на дорогу. Они ехали дальше. Каждый километр приближал их к дому, к той жизни, от которой они обе бежали эти три дня. Но каждый километр был как гвоздь в крышку гроба. — Что мы будем делать завтра? — спросила Лотти — Я уже ответила. — Ты ответила не то, что думаешь. — С чего ты взяла? — Потому что ты постоянно так делаешь, — Мэтьюс повернулась к ней. — Говоришь одно, а думаешь другое. Сначала ты говорила, что тебе все равно, а потом сказала, что боишься возвращаться. — Я не боюсь. — Да, кому ты врешь. Натали сильнее сжала руль. — Да, — сказала блондинка наконец. — Боялась… Боюсь. И что? — Ничего. — Ничего, — повторила Нат, чувствуя, как в голосе прорезается горечь. Кислота, которая убьет ее прямо сейчас. — Вот именно. Ничего. Потому что, что бы мы ни делали, что бы ни говорили — завтра мы вернемся. И все станет как раньше. — Не станет, — сказала Шарлотта. — Станет. — Нет. — Станет! — Натали повысила голос. — Потому что так всегда бывает! Всегда, слышишь? Люди уходят, всё кончается, и ты остаёшься один, и надо как-то жить дальше, хотя жить не хочется! Лотти молчала. Смотрела на неё. Взгляд был спокойным, но не пустым — в нём было что-то, от чего Натали хотелось одновременно и спрятаться, и остаться навсегда. — Я не хочу возвращаться, — тихо сказала Лотти. — А кто хочет? — Натали повторила свой вопрос, но теперь он звучал не как хлыст, а как стон. — Кто, блять, хочет возвращаться в это дерьмо? В машине повисла тишина. Только мотор монотонно урчал, как пульс умирающего пациента. Ветер за окном шумел жалобно, безнадежно, будто прощался с кем-то. Натали свернула с трассы. Сначала на просёлочную дорогу — гравий застучал по днищу, пыль поднялась за окном, затянула всё серой пеленой. Потом на грунтовку — колёса заскользили, машину бросило из стороны в стороны, и Скаторчио показалось, что сейчас они застрянут или перевернутся, но ей было всё равно. Она остановилась посреди пустого поля. Вокруг — ничего. Только трава, небо и ветер. Ни домов, ни столбов, ни проводов — только бескрайняя плоскость земли, уходящей к горизонту, и такая же бескрайняя плоскость неба, нависшего над ней. Нат вышла. Не хлопнула дверью — просто вышла, как будто это было самое обычное дело, как будто она выходила из машины каждое утро в чистое поле, чтобы подышать. Пошла вперёд, прямо в траву, не оборачиваясь. Трава была высокой, жёсткой как щетина. Она хлестала по ногам, по рукам, по лицу, оставляла невидимые царапины, которые не болели, но чесались. Натали шла, не разбирая дороги — просто вперёд, в никуда, в эту пустоту, которая, казалось, ждала её. — Натали! — крикнула Лотти. Натали не остановилась. — Натали! Шаги сзади. Трава шуршала под ногами Лотти — быстро, испуганно. — Остановись! Натали не остановилась. Лотти догнала её, схватила за руку. Натали вырвалась, как будто обожглась. — Отвали. — Не отвалю. — Я сказала, отвали. — Нет. Натали повернулась к ней. Всё, что копилось внутри три дня, всё, что она сдерживала, зажимала, прятала в тёмных углах своей памяти, — всё это хлынуло наружу, как вода из прорванной плотины. — Чего ты добиваешься?! — закричала она. Голос сорвался, превратился в хрип, в рык, в что-то звериное, первобытное. — Чего ты от меня хочешь?! — Я хочу знать, что с тобой происходит! — Лотти не кричала в ответ. Она говорила громко, но не кричала — в её голосе было что-то, что заставило Натали замереть. Не страх. Не злость. Что-то другое. Какая-то странная, почти болезненная нежность. — А с тобой что происходит?! — Натали чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяла им пролиться. — Ты… ты врёшь мне! Про права. Про то, что я тебе нужна. Про всё! — Я не вру. — Не надо! — Натали зажала уши ладонями, как в детстве, когда родители ссорились и она не хотела этого слышать. Как будто это могло остановить слова, которые уже были сказаны. — Не надо врать, что я.…что я тебе не безразлична! Потому что завтра ты вернёшься в свою жизнь! К своим родителям, в свою школу, к своим друзьям! И я стану для тебя никем! Просто… просто каким-то приключением на два дня! Страничкой, которую можно перелистнуть! — Ты не была никем, — Лотти сказала это тихо, но твёрдо. Без крика. Без слёз. Просто факт. — Не надо. — Ты никогда не была никем. — Не надо, я сказала! — Я не уйду. — Не обещай! — Я и не обещаю. — Лотти сделала шаг вперёд. — Я говорю, что я здесь. Натали опустила руки. Смотрела на Лотти. Ветер трепал её волосы, развевал края толстовки, которую Натали так и не сняла. В этой чужой, слишком большой одежде Лотти выглядела ещё более хрупкой — и одновременно более сильной, чем когда-либо. — Зачем ты это делаешь? — спросила Натали. Голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Зачем ты просто… просто не отстанешь? — Потому что ты не хочешь, чтобы я отставала. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Натали смотрела на неё долго. Бесконечно долго. Ветер стих, и стало тихо — так тихо, что она слышала своё дыхание, биение своего сердца, шуршание сухой травы под ногами. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что нельзя было бы забрать назад. Но слова не шли. Они застревали в горле, как рыбные кости, не желали выходить на свет. — Дура, — сказала она наконец. Голос дрогнул, но она не заплакала. Она никогда не плакала при других. — Знаю, — ответила Лотти. Натали первой оторвала взгляд. Она не знала, сколько они простояли так. Может, минуту. Может, час. Время здесь, посреди этого поля, потеряло смысл. Оно превратилось в череду мгновений, не связанных друг с другом, как бусины на нитке, которая вот-вот порвётся. Она развернулась и пошла обратно к машине. Не оглядываясь. Трава шуршала под ногами, где-то вдалеке проехала машина — звук далёкий, почти нереальный, как воспоминание из другой жизни. Она открыла дверцу. Села на пассажирское сиденье. Положила руки на колени и сжала их в замок. Лотти села за руль. Молча. Не спрашивая. — Веди, — сказала Натали. Не глядя на неё. Лотти завела мотор. Вырулила обратно на трассу. Натали смотрела на ее руки: спокойные, не дрожащие. — Не дави на газ резко, — сказала Натали. — Знаю — И смотри на повороты. — Знаю. — И не… — Натали, — перебила Мэтьюс. — Заткнись. Девушка замолчала. И это молчание было странным — добровольным. Натали выбрала его сама. Лотти вела хорошо. Лучше, чем в прошлый раз. Она не дергалась, не пропускала повороты. Блондинка смотрела на нее: на профиль, на скулы, на ресницы, почти прозрачные на свету; на губы, которые были сжаты в тонкую линию. — У тебя получается, — сказала Нат. Тише, чем хотела. Лотти не ответила, только уголок ее губ чуть приподнялся.

***

Они приехали к озеру, когда солнце уже заходило. Шарлотта остановила машину, выключила мотор. Небо было оранжевым — не живым, а каким-то болезненным, выцветшим, как старая семейная фотография. Облака, набухшие влагой, которая никак не решалась пролиться, все еще висели низко. Вода казалось почти черной. Натали вышла, Лотти — за ней. Они сели на тот же валун, что и в первый день. Камень на удивление был теплым. Шарлотта сидела рядом, и Нат чувствовала ее плечо через ткань, не касаясь, но так близко. Скаторчио смотрела на воду. Вода была неподвижной — ни ряби, ни всплеска, только отражение неба, которое медленно темнело, теряло краски, превращалось в сплошную черноту. Она думала о том, что этот день последний. Завтра они вернутся. Завтра все кончится. Но сейчас — здесь, на этом камне, у этого озера — ничего еще не кончилось. — Расскажи мне что-нибудь, — прошептала Лотти. — О себе. Блондинка пожала плечами. — Нечего рассказывать. — Ты никогда ничего не рассказываешь. — А что рассказывать? — Натали усмехнулась. В усмешке не было веселья только горечь, только усталость; только то, что копилось годами внутри нее и не находило выхода. — Что мой отец алкаш? Что мать смотрит на меня и не видит? Что я просыпаюсь каждое утро и думаю: «Ну вот, ещё один день, который надо как-то прожить»? Брюнетка молчала. Скаторчио повернулась к ней. Свет заката падал на лицо Шарлотты, делая кожу почти прозрачной, как папиросную бумагу. Натали думала, что, если смотреть достаточно много, можно будет увидеть, как бьется ее сердце; как кровь бежит по венам, как каждая мысль отражается на лице, прежде чем утонуть в этом спокойствии. — Почему ты тогда плакала? —спросила Мэтьюс. — Когда? — На вечеринке у Джеки. В прошлом году. Нат замерла. Вопрос повис в воздухе, как мегалит, который вот-вот упадет. — С чего ты взяла, что я плакала? — Я видела. Мисти и Лора пытались тебя успокоить, а ты просто сидела и смотрела в одну точку. И потом встала, и ушла. — Ты, что следила за мной? — Нет, — Лотти отрицательно покачала головой. — Просто смотрела. Натали отвернулась. Где-то далеко-далеко, за горизонтом, еще фосфорела полоска света, как последний крик уходящего солнца. — Не помню, — сказала Скаторчио. — Врешь. — Не лезь. — Я лезу. Я спрашиваю. Блондинка чувствовала, как внутри закипает раздражение: не злое, не острое, а какое-то вязкое и тягучее. Оно не жгло — оно душило. — Зачем тебе это? — спросила Нат. — Хочу понять. — Что понять? — Тебя. Натали усмехнулась. Усмешка вышла злой. — Меня не нужно понимать. Меня нужно терпеть. Или не терпеть. Как получится. — Я не терплю. — А что ты делаешь? — Я рядом. Натали замолчала. Вода плескалась о камни — тихо, почти неслышно. Ритмично, как дыхание спящего человека. — Мне было одиннадцать, — сказала она. Лотти не перебивала. — Я нашла бутылку в его куртке. Отец оставил её в прихожей, когда уходил за сигаретами. Или забыл. Не помню. Я взяла бутылку, открыла, понюхала. Пахло чем-то горьким, лекарственным. Я подумала: может, если я выпью, то пойму, почему он это делает. Почему он не может остановиться. — Выпила? — Выпила. — Нат пожала плечами. — Мне не понравилось. Горько, жжёт горло, живот крутит. Зачем люди это пьют? Я не поняла. Но отец, когда вернулся, заметил, что бутылка открыта. Спросил: «Ты пила?» Я сказала: «Да». Он ударил меня. В первый раз. До этого он бил только мать. — Натали… — Не надо. — Натали подняла руку, останавливая её. — Не надо жалеть. Я не для этого рассказываю. — А для чего? — Не знаю. —Девушка опустила руку. — Просто… ты спросила. Я ответила. Они снова замолчали. Вода окончательно потемнела. Закат угас, и мир вокруг стал безликим. Только белые волны мелькали на поверхности и снова исчезали, как призраки. Шарлотта протянула руку. Медленно коснулась пальцев Натали. Кончиками, едва-едва, как будто проверяла, не исчезнет ли та от прикосновения. Нат не отдернулась. —Я не уйду, — сказала Лотти. — Не обещай. — Я и не обещаю. Я просто говорю. Пальцы переплелись. Лотти держала её руку — нежно, почти невесомо, но Натали чувствовала каждую фалангу, каждый ноготь, каждую линию на ладони. Как будто между ними не было ничего — ни воздуха, ни времени, ни этих трёх дней, которые изменили всё. — А ты? — спросила брюнетка. — Что я? — Ты уйдёшь? Натали не ответила. Она смотрела на воду. На чёрную, бездонную воду, которая отражала небо — такое же чёрное, такое же бездонное. Ей казалось, что если она будет смотреть достаточно долго, то увидит дно. Но она знала — не увидит. Потому что дна не было. — Не знаю, — сказала она наконец. — Честно? — Честно. Лотти кивнула. Не обиделась. Не отстранилась. Просто кивнула, как будто этот ответ был единственно возможным. — Ладно, — сказала она. — Пока не ушла — будем здесь. Они сидели на камне. Рука в руке. Вода плескалась у ног. Ветер стих, и стало тихо — так тихо, что Натали слышала, как бьётся её сердце. И сердце Лотти — тоже. Два сердца. Два разных ритма. Почти одинаковых.

***

— Я хочу научиться кидать камни, — сказала Лотти. Натали посмотрела на неё. Лотти улыбалась — той самой улыбкой, которая появлялась, когда она задумывала что-то важное. — Серьёзно? — Да. Ты говорила, что научишь. — Я говорила «может быть». — Ну вот. Может быть. Блондинка усмехнулась. На этот раз усмешка была другой — не злой, не горькой. Просто усталой (и тёплой). — Давай, — сказала она. — Посмотрим, что у тебя получится. Они встали. Лотти первая соскользнула с камня, нашла плоский камешек — гладкий, отполированный водой, похожий на маленькую монетку, которую кто-то потерял много лет назад. Зажала его в пальцах, замахнулась. Кинула. Камень упал в воду с глухим «бульк» — и утонул, даже не попытавшись скользнуть. — Неправильно, — сказала Нат. — Рука должна быть параллельно воде. Не бросай вниз — бросай вперёд. Представь, что ты хочешь, чтобы камень скользил, а не падал. Лотти кинула второй. Тоже булькнул. Третий. Четвёртый. Пятый. — Не получается, — сказала она, но в голосе не было отчаяния. Только любопытство — как у ребёнка, который учится ходить и пока не понимает, зачем ему это нужно. — Смотри, — Натали нашла свой камень. Не выбирала — просто подняла первый попавшийся. Замахнулась, чувствуя, как мышцы запоминают знакомое движение. Кинула. Камень подпрыгнул один раз, второй, третий — и скользнул по воде, как конькобежец по льду, исчезая в темноте. — Видала? — Видала. — Теперь ты. Лотти кидала снова и снова. Камни подпрыгивали один раз, два, иногда ноль. Натали стояла рядом, поправляла, иногда смеялась. Смех был тихим, почти неслышным — но настоящим, не притворным. — У тебя рука не так стоит, — сказала она. — Дай сюда. Она взяла Шарлотту за запястье. Кожа была холодной — от воды, от ветра, от вечера. Но под ней бился пульс — горячий, живой, пугающе быстрый. Скаторчио развернула ладонь, вложила камень, поправила пальцы. Лотти не дышала. Натали чувствовала — её дыхание замерло, остановилось, спряталось где-то в горле. — Не сжимай так сильно, — сказала блондинка. — Расслабь пальцы. Камень — не враг. Она отпустила руку. — Теперь пробуй. Лотти кинула. Камень подпрыгнул три раза — и на четвёртом утонул. — Есть! — закричала Лотти, подпрыгивая. Волосы взлетели, упали на лицо. Она не поправила. — Молодец. — Учитель надо мной смеялся всё время. — Потому что было смешно. Лотти ткнула её в плечо — легко, шутливо, по-детски. Блондинка отскочила. Шарлотта ткнула ещё раз. Натали схватила её за руки. Они завозились, толкая друг друга, и Натали вдруг почувствовала, что смеётся — по-настоящему, не сдерживаясь. Смех вырывался из неё, как будто кто-то открыл клапан, и всё, что копилось внутри, наконец получило выход. Мэтьюс поскользнулась. На мокрой траве, у самой воды. Натали не успела её удержать — брюнетка взмахнула руками, потеряла равновесие и полетела в озеро. Вода взметнулась фонтаном брызг. Холодная, чёрная, живая. Лотти сидела в воде по пояс, мокрая, смеялась. Вода стекала с волос, с лица, с одежды — и она не пыталась её вытереть. Просто сидела и смеялась. — Это ты виновата! — крикнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я? Ты сама! Девушка плеснула в неё водой. Натали взвизгнула — от неожиданности, от холода, от чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Вода попала на джинсы, на свитер, на лицо. Потом, не думая, не решая, не взвешивая последствия, она прыгнула в воду. Холод обжёг кожу, перехватил дыхание. Скаторчио вынырнула, отфыркиваясь, и увидела Лотти — мокрую, счастливую, смеющуюся. — Ты сумасшедшая, — сказала Натали. — Знаю. Они стояли в воде по пояс. Вода была чёрной, ледяной, но внутри было тепло. Теплее, чем когда-либо за последние три дня.

***

Они выбрались на берег. Лотти дрожала — мелкой, нервной дрожью, от которой стучали зубы и тряслись колени. Натали стянула с себя куртку — ту самую, старую, с потёртыми локтями и заплатками на рукавах — и накинула Лотти на плечи. — Замёрзнешь, — сказала она. — А ты? — Я норм. Брюнетка посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим — как будто она видела Натали впервые (или в последний раз). — Спасибо, — сказала она. — За что? — Что не ушла. Натали хотела сказать что-то едкое — по привычке, чтобы защититься, чтобы не показывать, как эти слова отозвались внутри. Но не смогла. — Пока нет, — сказала она. — Не ушла. Они стояли на берегу. Вода за спиной чернела, небо над головой темнело, и только их дыхание нарушало тишину. Лотти сделала шаг. Потом ещё один. Остановилась вплотную. Натали не двинулась. Мэтьюс смотрела на неё сверху вниз. В её глазах не было страха. Не было сомнения. Было только то, что Натали боялась назвать. — Замёрзла? — спросила Лотти. — Нет. — Врёшь. — Не вру. Лотти улыбнулась — уголком губ, той самой улыбкой, которая появлялась, когда она знала что-то, чего не знала Натали. — Тогда чего ты дрожишь? Натали не ответила. Они стояли так несколько секунд. Может, минуту. Может, вечность. Шарлотта наклонила голову. Медленно, осторожно, как будто боялась, что Натали исчезнет — растворится в воздухе, растает, как первый снег на асфальте. Поцеловала. Губы были холодными. И мягкими, и настоящими. Натали закрыла глаза. Почувствовала, как пальцы Лотти коснулись её щеки — лёгкие, почти невесомые, как перо. Как дыхание смешалось с её дыханием, и стало трудно понять, где кончается одно и начинается другое. Она не думала: не анализировала, не искала скрытый смысл. Просто стояла и чувствовала. Поцелуй был долгим. Таким долгим, что мир вокруг перестал существовать. Не стало озера, не стало неба, не стало вечера — только губы Лотти на её губах, только её руки на её плечах, только её сердце —бьющееся где-то рядом. Натали обняла её. Крепко, как будто боялась, что та упадёт. Или что она сама упадёт. Или что они обе упадут — в эту чёрную, ледяную воду, и никто их не вытащит. Лотти вздохнула. Шумно, глубоко, как будто выдыхала всё, что накопилось за день — страх, боль, неуверенность. Натали чувствовала, как её тело расслабляется, как напряжение уходит из плеч, как она становится легче. Они стояли, обнявшись, у самой воды. Ветер стих. Стало тихо — так тихо, что слышно было, как капли воды падают с одежды на землю.

***

Лотти была в куртке Натали. Скаторчио смотрела на это и не могла отвести взгляд. Что-то в этом было — в том, как её одежда, её запах, её тепло обволакивают брюнетку, делают её частью чего-то, что принадлежало только Натали. Натали сидела рядом. В мокрой футболке, которая прилипла к телу, и дрожала — не столько от холода, сколько от того, что только что произошло. От того, что губы Лотти всё ещё горели на её губах. От того, что пальцы Лотти всё ещё помнили её щёки, её шею, её плечи. Они не разговаривали. Слова были лишними — они только разрушили бы ту хрупкую, почти нереальную тишину, которая установилась между ними. Натали боялась дышать слишком громко — казалось, что любой звук, даже самый тихий, может разбить это стекло, за которым они оказались вдвоём. Вода была чёрной. Совсем чёрной. Никаких бликов, никаких отражений — только гладкая, маслянистая поверхность, которая смотрела на них пустыми глазами. Небо над головой было таким же — ни звёзд, ни луны, ни просвета. Только бесконечная, давящая темнота, которая, казалось, сгущалась с каждым вдохом. Но между ними: между их плечами, между их руками, которые лежали на коленях, почти вплотную было тепло. Настоящее, живое, которое не зависело от погоды, от времени суток, от того, что будет завтра. Нат чувствовала, как дрожит Лотти. Мелкой, нервной дрожью — не от холода, нет, куртка была тёплой. От того, что только что случилось. От того, что они обе не знали, что делать дальше. — Замёрзла? — спросила блондинка. — Нет, — ответила девушка. Голос был тихим, почти неслышным, но в нём не было дрожи. —Не обманывай. — Я не обманываю. Натали повернулась к ней. Лотти смотрела на воду, но краем глаза следила за Натали —девушка чувствовала это. Как будто между ними натянулась невидимая нить, и любое движение отзывалось на другом конце. — Тогда чего ты дрожишь? Лотти не ответила. Только опустила голову ниже, спрятала лицо в воротник куртки и замерла. Натали видела, как её плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. Как волосы, ещё влажные после озера, падают на лицо и не мешают. Как пальцы сжимают край куртки — её куртки — так сильно, что костяшки белеют. Натали хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что могло бы объяснить всё это — три дня, эту тьму вокруг, это тепло между ними. Но слова не шли. Они застревали в горле, как камни, которые Лотти кидала в воду — без прыжков, без надежды, просто падая на дно. Вместо этого она протянула руку. Медленно, осторожно, как будто боялась, что Лотти исчезнет, если сделать это слишком быстро. Коснулась её пальцев — холодных, тонких, с аккуратными ногтями, которые никогда не были обкусаны, как у Натали. Лотти не отдёрнула. Не замерла. Только вздохнула — глубоко, шумно, как будто выдыхала что-то, что держала внутри слишком долго. Скаторчио переплела их пальцы. Натали чувствовала каждый палец, каждую фалангу, каждую линию на коже. Чувствовала, как бьётся пульс — ровно, спокойно, в такт её собственному. — Обещание в силе? — спросила Лотти. Голос её был едва слышен — Натали пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова. От Лотти пахло водой, ветром и чем-то ещё — тем самым, что появляется, когда человек долго находится на открытом воздухе. Свободой. Или тем, что её заменяет. — Какое? — спросила блондинка. — Замечать друг друга. Нат усмехнулась. Тихо, почти беззвучно. — Ты и так замечаешь. — Я хочу, чтобы ты тоже замечала. — Я замечаю. — Всегда? — Всегда. Мэтьюс повернулась к ней. Их лица были так близко, что Натали видела каждую ресницу, каждую веснушку, каждую крошечную морщинку в уголках глаз — туда, где пряталась усталость, которую Лотти никогда не показывала. В глазах у Лотти не было слёз, но было что-то другое. Что-то, что Натали не умела называть. — Ты не врёшь? — спросила Шарлотта. — Сейчас — нет. Брюнетка кивнула. Один раз, коротко, и снова отвернулась к воде. Но руку не убрала. Наоборот — сжала пальцы сильнее, как будто боялась, что Натали передумает. Они сидели так, наверное, с час. А может, и больше. Время здесь, у воды, потеряло смысл — оно превратилось в череду мгновений, не связанных друг с другом, как бусины на нитке, которая вот-вот порвётся. Натали смотрела на воду и не видела её. Она видела только руку Лотти в своей руке — и думала о том, как странно устроен мир. Как можно ненавидеть его всю жизнь, а потом вдруг обнаружить, что в нём есть что-то, ради чего стоит оставаться. Мэтьюс первая нарушила тишину. — Натали? — М? — А ты боишься? — Чего? — Всего. — Лотти пожала плечами. — Того, что будет завтра. Того, что мы вернёмся. Того, что ничего не изменится. Натали подумала. Страх сидел в ней всегда — с детства; с тех пор, как она научилась различать шаги отца в коридоре. Он был её постоянным спутником, её тенью, её второй кожей. Она привыкла к нему. Перестала замечать. Но сейчас, когда Лотти спросила, она вдруг поняла — да, боится. Не того, что вернётся домой. Не того, что отец снова поднимет руку. А того, что Лотти исчезнет. Что завтра, когда они въедут в город, всё это — озеро, поле, мотель, поцелуи под темнеющим небом — окажется сном. Который нельзя будет повторить. — Боюсь, — сказала она. — Чего? — Тебя. Лотти удивилась. Натали видела это — как приподнялись брови, как чуть приоткрылись губы. — Меня? — Тебя. Того, что ты… — Натали замолчала, подбирая слова. Они не слушались — выскальзывали, как рыбы из рук. — Того, что ты не такая, как все. — Это плохо? — Нет. — Натали покачала головой. — Это страшно. Брюнетка смотрела на неё долго. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, тихой, спокойной, которая не требовала ответа. — Ты тоже не такая, как все, — сказала она. — Знаю, — усмехнулась Нат. — Поэтому мы и здесь. Они замолчали снова. Вода плескалась о камни — тихо, ритмично, как дыхание спящего города. Где-то вдалеке, за лесом, пролаяла собака. Один раз, и затихла — будто испугалась собственного голоса.

***

Они уехали с озера, когда уже совсем стемнело. Поехали в тот же мотель. Натали за рулём, Шарлотта рядом. Молчали. Тишина была не тяжёлой, не давящей — она была просто тишиной. Как после хорошего разговора, когда все слова уже сказаны и осталось только быть рядом. Администратор, тот же сонный парень, сказал, что свободны только двуспальные номера. — Берём, — сказала Натали. Лотти отсчитала последние деньги. Монеты звякнули о стойку, и этот звук показался Натали слишком громким после той тишины, что была на озере. В номере они сдвинули кровати. Получилось широкое, неудобное ложе — но лучше, чем в машине. Разделись в темноте. Не глядя друг на друга. Натали — в толстовку Лотти, Мэтьюс — в свою футболку, которая была слишком тонкой для этого холодного номера. Легли тесно. Прижались друг к другу. Ноги переплелись, руки нашли друг друга в темноте. — Натали? — М? — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Лотти вздохнула — глубоко, шумно, и Скаторчио почувствовала, как её дыхание тёплой волной прошлось по шее. Толстовка пахла брюнеткой: цветами, чистотой, чем-то, чего у Натали никогда не было.