Runaway

Пёстрыми полосами пробивалось через шторы утреннее солнце. Лотти открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя ещё сонными глазами в потолок, чуть морщась от настойчивого солнечного света. Следующее мгновение девушка пыталась осознать, где она находится. Реальность накрыла её тёплой волной. Побег. Мотель. Натали. Девушка осторожно повернула голову. Натали спала рядом. Вполоборота к ней, лицом уткнувшись в подушку так, что виднелся только край щеки и несколько спутанных, разбросанных по зелёной наволочке светлых прядок. Одна рука засунута под подушку, вторая — свободно лежит на простыне, совсем рядом с плечом Мэтьюс. Лотти замерла. Она смотрела. Впитывала. Запоминала. Как утренний свет золотит выбившиеся пряди. Как волосы разметались по подушке светлыми прядями — одни темнее, другие почти белые, сожжённые. Как край щеки кажется спокойным, расслабленным. Лотти не видела её глаз, не видела губ, не видела, хмурится Натали или улыбается во сне. Она только чувствовала — по дыханию, по тому, как неподвижно лежит тело, — что сон у Натали глубокий и, кажется, спокойный. Она хотела запомнить этот момент на всю жизнь. Отпечатать его под веками, чтобы потом, когда это всё закончится, возвращаться сюда снова и снова. Закрывать глаза и видеть: утренний свет, спутанные волосы, тихое дыхание. «Это нормально вообще?» — подумала Мэтьюс вдруг. — «Лежать и смотреть на спящего человека?» Определённо нет. Но она не могла остановиться. С каждой секундой это затягивало всё больше и больше. Лотти трудно было осознать, что этот момент затянул её на самое дно. Это желание смотреть, не отрываясь, нельзя закинуть куда подальше. Убеждать саму себя, что это просто любопытство, просто странное стечение обстоятельств — враньё. Это не любопытство. Это что-то совсем другое. То, чему Лотти никогда не осмелится дать название. То, от чего её бросает в мурашки. И в этой тишине, в утреннем свете, который скоро съест глаза Лотти, она понимает, что больше нет смысла бежать от себя. Натали пошевелилась во сне, что-то пробормотала — неразборчивое, сонное — и вдруг открыла глаза. Их взгляды встретились. Лотти дёрнулась, хотела отвернуться, сделать вид, что ничего не было, но тело не слушалось. Она просто лежала и смотрела в сонные, ничего не понимающие глаза Натали. Теперь она видела их — серо-голубые, мутные со сна, с расширенными зрачками. Скаторчио моргнула раз, другой. Она смотрела на Мэтьюс и, кажется, не до конца соображала, кто перед ней и где она. — Спи давай, — пробормотала Нат хрипло и повернулась на другой бок, натягивая покрывало до подбородка. — Ещё рано. И через секунду снова ровно задышала. Лотти выдохнула. Она не могла заснуть. Минута. Пять. Десять. Двадцать. Она лежала на спине, глядела в потолок с разводами от протечек и всё думала и думала. И уже в очередной раз пыталась понять: нормально ли это? Всё это? Родной город. Школа. Родители. Они даже не знают, где она. Им плевать, конечно, но всё равно. А завтра-послезавтра уже придётся возвращаться. И делать вид, что ничего не было. Что этих двух дней не существовало. Что Натали Скаторчио — просто сокомандница, с которой они случайно пересеклись пару раз в раздевалке. И Натали. Мэтьюс пыталась вспомнить, когда это всё началось. Когда впервые Нат стала ощущаться как-то по-другому, не просто часть команды. Полгода. Может, чуть больше. Они никогда не были друзьями. Даже близко. Просто в одной команде. Максимум перекидывались парой слов на тренировках и изредка здоровались в школе. Натали всегда была где-то на периферии: с резкими словами, с этим взглядом исподлобья. Лотти не лезла. Скаторчио не подходила. От этой мысли стало больно. Физически больно, как будто что-то острое кольнуло под рёбрами. Но Лотти замечала. Замечала, как Натали бегает быстрее всех на поле. Как злится, когда проигрывает. Как пытается делать вид заинтересованности, когда болтает в раздевалке. Как смотрит куда-то в пустоту, будто видит что-то, чего не видят другие. А потом была вечеринка у Джеки. Лотти зажмурилась, но воспоминание всё равно накрыло. Шум, музыка, все пьяные. Кто-то громко смеялся. Джеки с Шоной хохотали громче всех. Пахло алкоголем, сладкими духами и чипсами. Кто-то разлил газировку на ковёр, и теперь на пятно никто не обращал внимания. И Натали, сидящая на кухне с красными глазами, вся сжавшаяся в комок, будто пыталась стать маленькой-маленькой, чтобы её никто не видел. Мисти и Лора Ли суетились вокруг неё, говорили что-то успокаивающее, гладили по плечу. Натали молчала. Смотрела в одну точку. А затем просто встала и ушла. Никому ничего не объясняя. Мисти что-то кричала ей вслед, но Мэтьюс всё никак не могла вспомнить, о чём там шла речь. Лотти тогда смотрела ей вслед из коридора и чувствовала что-то странное в груди. Что-то, чему не могла подобрать названия. Ей хотелось пойти за ней. Спросить, что случилось. Просто быть рядом. Но она не пошла. Решила, что не её дело. Сейчас это что-то кольнуло снова. Остро, как нож. Как нехватка кислорода. «Надо было пойти», — подумала Лотти. — «Надо было». Ей вдруг стало душно. Стены номера, и без того тесного, будто сдвигались с каждой секундой, всё сильнее давили на грудь. Очень осторожно, стараясь не разбудить Натали, Лотти приподнялась, свела ноги с кровати. Старый матрас скрипнул, и она замерла, прислушиваясь. Блондинка не пошевелилась. Лотти наклонилась к своему рюкзаку, который так и лежал у кровати с прошлой ночи. Порылась в боковом кармане, нащупала мелочь — доллар с мелочью. Она уже взялась за толстовку, висевшую на спинке стула — мягкую, тёплую, любимую, — но замерла. Посмотрела на спящую Натали, потом снова на толстовку. И вдруг поняла: ей не хочется её надевать. Не сейчас. Почему-то казалось неправильным забирать её. Лотти тихо выскользнула за дверь. Коридор второго этажа встретил её запахом сырости. Мэтьюс пошла к лестнице: железной, ржавой, с шаткими перилами. Спустилась вниз, боясь, что Натали каким-то образом услышит шум снаружи и проснётся. Утро было прохладным и серым. Солнце уже потерялось среди сизых туч. Воздух пах бензином от стоянки, хвоей от леса и ещё чем-то неуловимо утренним. Девушка обошла здание, рассматривая всё вокруг. Мотель представлял собой длинное двухэтажное здание. Сверху были номера с седьмого по четырнадцатый, а снизу с первого по седьмой. Краска на стенах облупилась, в некоторых местах отвалилась целыми кусками. Она вышла к маленькому зданию с вывеской «Office», рядом с которым стоял старый автомат с газировкой: красный, облезлый, с потёртыми кнопками, с рисунком, на котором когда-то была изображена улыбающаяся девушка с газировкой, но теперь краска облупилась, и девушка улыбалась страшноватой щербатой улыбкой. Рядом с автоматом валялись окурки и смятая пачка из-под сигарет. Лотти подошла, сунула мелочь в прорезь, нажала на среднюю кнопку. Монеты звякнули, провалились внутрь. Автомат долго гудел, резко щёлкнул внутри… и затих. Лотти ждала. Ничего. Она постучала по корпусу. Никакой реакции. — Давай, — прошептала она и стукнула кулаком по боку автомата. Бесполезно. Она стукнула ещё раз. Сильнее. Автомат даже не дрогнул. — Твою ж… Она залезла пальцами в прорезь для сдачи — пусто. Заглянула под автомат — ничего, только пыль и ещё один окурок. Пнула его ногой. Автомат даже не думал выдавать напиток. Просто стоял, красный, облезлый, и молчал. Лотти хотелось плакать. Не из-за доллара — из-за того, что этот дурацкий автомат был последней каплей. Из-за того, что она устала, что голова занята Натали, что она не знает, что делать со всем этим. — Ну пожалуйста, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Просто выдай газировку. Автомат молчал.

***

Натали проснулась оттого, что в номере было слишком тихо. Сначала она не поняла, что её разбудило. Просто открыла глаза и лежала, пытаясь сообразить, который час. А потом осознала, что рядом никого нет. Она села резко, в панике оглядываясь. Сердце заколотилось часто-часто, как у загнанного зверя. Ушла. Бросила. Оставила одну. Она подползла на коленях к изножью кровати, вгляделась в пол. Рюкзак Лотти был на месте — тёмно-синий, потёртый, с брелоком — маскотом их команды. Выдох. Облегчение. Не ушла. Просто вышла. — Куда она пошла? Зачем? Натали поднялась, подошла к окну, отдёрнула край занавески. Со второго этажа было видно всю парковку, административное здание, край леса. И улыбнулась. Лотти стояла у автомата с газировкой и со всей дури пинала его ногой. Автомат даже не думал выдавать напиток. Лотти пинала его и ругалась — Натали не слышала слов, но видела, как шевелятся её губы. Видела, как она пинает эту железяку с таким упорством, будто от этого зависит её жизнь. Она оглянулась на кровать, увидела свою старую куртку, поморщилась. Старая, зашитая, пропахла сигаретным дымом и потом — сколько ни стирай, запах въелся навсегда. Куртка совсем не подходила к их атмосфере, не подходила к Лотти. Взгляд тут же упал на толстовку Мэтьюс, аккуратно сложенную на спинке стула. Ту самую, в которой Лотти была вчера — мягкую, тёмно-серую, с каким-то неразборчивым принтом на спине. Натали взяла её, на секунду замерла, вдохнула запах. Цветочный, чистый, с лёгкой ноткой порошка. И ещё чем-то, что было просто Лотти — тёплым, спокойным, безопасным. Совсем не похожий на её собственный запах — сигареты, дешёвый шампунь, пот, иногда бензин, если возилась с машиной. От этого запаха внутри стало спокойно. Безопасно. Как будто Лотти рядом, даже когда её нет. Скаторчио натянула толстовку через голову. Та была велика — в рукавах можно было утонуть, пальцы еле выглядывали, и пришлось подвернуть манжеты. И пахло от неё Лотти. Так, что хотелось зарыться носом в воротник и не вылезать никогда. Но она быстро одёрнула себя от этих мыслей. Натали вышла из номера, прикрыла дверь. Спустилась по железной лестнице, громыхая ступеньками, и пошла через парковку к автомату.

***

— Ты его трахнуть пытаешься или убить? Мэтьюс подпрыгнула на месте и резко обернулась. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Натали стояла в двух метрах, засунув руки в карманы толстовки. В её толстовке. Рукава были длинные, и Нат утонула в них почти по самые кончики пальцев. Волосы торчали в разные стороны, блондинка даже не причесала их, просто встала и пошла. На щеке всё ещё виднелась красная полоса от подушки. Глаза сонные, но на губах уже играла знакомая усмешка. Мэтьюс смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Натали в её толстовке. Натали лохматая, сонная, домашняя. Натали, которая пришла к ней. — Это… это моя, — тупо сказала Мэтьюс, глядя на худи. Скаторчио посмотрела вниз, на себя, и только потом на Лотти. Пожала плечами. — Холодно. — Она зевнула, прикрывая рот ладонью. — А своя куртка не греет. — Она старая. — Ага. — Блондинка помолчала, оглядывая Мэтьюс с ног до головы. — Ты чего в этой… — она кивнула на футболку, — вышла? Замёрзнешь. — Нормально. — Ненормально. Дура. Лотти не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела на Нат в своей толстовке и чувствовала, как это съедает её изнутри. — Ты чего автомат мутузишь? — спросила девушка, глядя на красную железяку. — Он сожрал всю мою мелочь. Доллар с мелочью. — Лотти в очередной раз хлопнула кулаком по аппарату. — В рюкзаке есть ещё, но эта тварь забрала мою мелочь. Целиком и полностью. — Всю? — Натали подняла бровь. — Ну, почти всю, говорю же. — Надо трясти, — резко заявила она. — Что? — Трясти. Я видела в одном фильме. Если трясти резко, они застревают и падают. — В каком ещё фильме? — Не помню. Какой-то старый. Там какие-то подростки так делали. И у них получилось. — Это кино, — скептически сказала Мэтьюс. — Там всё понарошку. — И что? — Скаторчио посмотрела на неё с вызовом. — В кино всё по-настоящему, просто придумано. Лотти посмотрела на неё. Натали стояла в её толстовке, лохматая, сонная, и выглядела при этом такой уверенной, будто точно знала, что говорит. Будто спорить с ней было бесполезно. — Ладно, — сдалась Лотти. — Давай попробуем. Они встали по бокам автомата. Натали взялась за один край, Лотти — за другой. Металл был холодным, шершавым под пальцами. Они дёрнули автомат на себя изо всех сил. Он жалобно загудел, заскрежетал внутренностями. Натали пнула его ногой для верности, целясь в бок. Лотти ударила кулаком по тому же месту. Автомат зашатался, загудел громче, внутри что-то загремело, застучало, покатилось. И ба-бах! Две банки с грохотом рухнули в приёмный лоток. — Есть! — заорала Натали. — Работает, сука! Она подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши длинными рукавами толстовки. Рукава смешно болтались в воздухе, как крылья. Лотти засмеялась — так нелепо и по-детски это выглядело. И так радостно. Они синхронно наклонились к лотку выдачи. Внутри лежали две выцветшие банки колы. — Одна лишняя, — сказала Мэтьюс. — Подарок судьбы. — Нат выгребла обе банки, протянула одну девушке. Лотти взяла банку, казалось, она была тёплой от руки Натали. Сделав первый глоток, Скаторчио скривилась. Хуже тёплой газировки, которая к тому же сразу после открытия «изверглась», — ничего нет. Но на халяву и уксус сладкий. Они стояли у автомата, пили тёплую газировку и улыбались друг другу. Лотти смотрела на Натали в своей толстовке, со спутанными после сна волосами, с сонными ещё глазами, с этой дурацкой улыбкой и думала, что это один из лучших моментов в её жизни. Просто стоять у старого автомата, пить тёплую газировку и смотреть, как Натали морщится от вкуса. Слышать её смех. Чувствовать её рядом. — Пошли в номер, — сказала Натали, допив половину банки. — Холодно. И я есть хочу. — У нас ничего нет. — Найдём что-нибудь. — Натали махнула рукой в сторону лестницы. — У меня где-то в машине чипсы, вроде, лежали. Не помню. Они вернулись в номер, и Шарлотта впервые за всё утро по-настоящему огляделась вокруг. При свете дня мотель выглядел ещё более унылым, чем ночью, но теперь в этом унынии было что-то почти уютное. Или ей просто казалось, потому что рядом была Натали. Обои с противным цветочным узором — когда-то они были розовыми, а теперь выцвели до грязно-бежевого. Лотти разглядела, что рисунок состоит из мелких бутонов, повторяющихся каждые сантиметров десять. Над кроватью висела дешёвая репродукция с каким-то парусником, который тонул в волнах (или это просто художник так неудачно нарисовал). Парусник был кривой, волны неестественно синие, а рама была вся в пыли и сбита с одного угла. На тумбочке стояла лампа с пожелтевшим абажуром, внизу которого болталась кисточка, давно потерявшая свой первоначальный цвет — когда-то она была золотой, а теперь облезла до серого. Рядом лежала потрёпанная Библия — Лотти открывала её прошлой ночью от скуки, пока ждала, пока уснёт Натали, и внутри на первой странице кто-то шариковой ручкой написал: «Здесь скучно даже Богу». Она тогда улыбнулась и подумала, что, наверное, это правда. Телевизор в углу был допотопный, с выпуклым экраном и сломанной антенной, которую кто-то пытался починить, обмотав изолентой. Лотти сомневалась, что он вообще работает, но проверять не хотелось. Пол был покрыт линолеумом в коричневую клетку, местами протёртым до дыр, из которых выглядывали старые доски. В углу у входа валялся чей-то забытый носок — грязный, серый, одинокий. Лотти заметила его ещё вчера, и за ночь он никуда не делся. Лотти села на кровать — на свою половину, потому что Натали уже привычно плюхнулась на свою, закинув ноги и устроившись поудобнее. Кровать жалобно скрипнула под ней, продавленный матрас просел, и Натали чуть скатилась в середину. — Так, — сказала Натали, глядя в потолок и разглядывая трещины на нём. — Что делать будем? Куда ехать? Говорила она лениво, растягивая каждое слово, словно в запасе у них была целая бесконечность времени. Одна её рука была закинута за голову, вторая же лежала на животе. Толстовка задралась, открывая полоску кожи на талии — бледную, с выступающей косточкой бедра. Лотти отвела взгляд. Посмотрела на окно, на котором занавески не сходились посередине, оставляя щель, в которую можно было увидеть кусок леса на горизонте и парковку. На подоконнике стояла пепельница, набитая доверху бычками — явно от предыдущих постояльцев. И, скорее всего, именно они решили оставить возле пепельницы пустую пачку сигарет. — Варианты. — Натали загнула палец, и Лотти снова посмотрела на неё. Палец был с обкусанным ногтем, на указательном — маленький шрам, похоже, порез, давно заживший. Лотти представила, как Натали могла его получить: может, возилась с машиной, может, разбила бутылку, может, ещё что-то. — Можно в Гринвуд. Там мы в прошлом году матч играли, помнишь? Выиграли, кстати. Лотти кивнула. Она помнила. Тот матч был осенью, листья уже пожелтели, воздух был прозрачный и холодный, а Натали забила два гола — первый с углового, пушечным ударом, от которого вратарь даже не дёрнулась, второй с пенальти, который она выпросила у тренера, хотя обычно пенальти била Тай. Мэтьюс тогда играла в том матче. Она вышла на замену во втором тайме, когда они уже выигрывали всухую. Помнила, как бежала по левому флангу, как искала передачей Натали, но та уже сместилась в центр. Помнила, как после финального свистка все побежали обниматься, а Натали стояла чуть в стороне, улыбалась, но в круг не пошла. Лотти тогда подумала: какая она красивая, когда улыбается. И сама испугалась этой мысли. — Ты в том матче тоже играла, — сказала Натали, будто прочитав её мысли. — Во втором тайме вышла. Передачу мне отдала хорошую, я тогда чуть не забила, но вратарь вытащила. Лотти удивилась, что Натали это запомнила. Удивилась и обрадовалась где-то глубоко внутри. — Ты запомнила? — спросила она. — Ага. — Натали усмехнулась. — Я вообще много чего про тебя помню. — Ну, Гринвуд — единственный нормальный вариант. По моей памяти, там должно быть весело. — Слушай, я, кажется, ещё посплю. Рулить целый день — вырубаюсь просто. — Сейчас? — удивилась Лотти. — Мы только встали. — Я только встала, а до этого мы сколько в машине дрыхли? — Натали уже забиралась под покрывало, прямо в толстовке Лотти. — Час от силы. Я не выспалась. Там сиденья жёсткие, шея затекла. — Эй! — Лотти ткнула её в плечо. — Это моя толстовка! Снимай давай. — Холодно. — Натали закуталась в покрывало, как в кокон, оставив снаружи только взлохмаченную макушку. — А свою куртку почему не наденешь? Натали высунула нос из-под покрывала, посмотрела на неё. В глазах мелькнуло что-то, чего Лотти не смогла прочитать. — Не так греет, — просто сказала Натали и снова закрыла глаза. Лотти открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Она смотрела на Натали, которая лежала в её толстовке, на её подушке, и чувствовала, как щёки заливает румянцем. В груди разливалось что-то странное, тёплое, пугающее. — Я пойду прогуляюсь, — сказала она в пустоту. Натали не ответила. Кажется, уже спала. Лотти гуляла вокруг мотеля полчаса. Рассматривала всё вокруг: старый неон, который горел тускло и не к месту, облезлые стены, здание администрации с облупившейся краской. На стоянке стояло три машины — все старые, ржавые, с номерами других штатов. Где-то лаяла собака. Пахло бензином и сыростью. Всё здесь было каким-то унылым, старым, выцветшим. Как будто время здесь остановилось лет двадцать назад. Без Натали это место было просто свалкой бетона и дешёвого освещения. Только её присутствие могло скрасить любую дыру. Лотти принимала это, хоть и не до конца понимала. Просто знала, что с Натали даже этот убогий мотель казался почти уютным. Она вернулась в номер. Натали спала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку. Толстовка сбилась, открывая полоску спины. Дышала она ровно и спокойно. Лотти постояла, глядя на неё. Долго впитывая, запоминая: как лежат волосы, как подрагивают ресницы во сне, как губы чуть приоткрыты. Потом осторожно легла на свою половину, отвернулась к стене и закрыла глаза. Она не знала, когда уснула. Разбудил её звук — Натали возилась рядом. Брюнетка открыла глаза, перевернулась на спину. Натали сидела на кровати, растрёпанная, сонная, но уже более живая. В её толстовке. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки. Они лежали почти в обнимку. Лотти только сейчас заметила, что за время сна граница стёрлась окончательно. Ноги Натали касались её ног под покрывалом. Рука Шарлотты затекла — она лежала на ней. Натали смотрела на неё сверху вниз. В её глазах мелькнуло смущение, когда она поняла, как близко они спят. Но она быстро спрятала его за обычной усмешкой. Толстовку снимать не стала. — Проснулась, соня, — сказала она хрипло. Лотти моргнула, прогоняя сон. — Сколько времени? — Хрен знает. Часа три прошло, наверное. Солнце уже высоко. Лотти села, потёрла лицо. Блондинка не двигалась, сидела в её толстовке и смотрела куда-то в стену. Между ними повисла пауза. — Ты так и не сняла, — заметила Лотти, кивая на толстовку. — Ага. — Нат повела плечом. — Уютно. И тепло. И пахнет тобой. Последние слова она сказала тихо, почти про себя, но Лотти услышала. Сердце пропустило удар. Лотти хотела что-то сказать, но не знала, что. Повисла пауза — не неловкая, а какая-то… наполненная. — Ладно. — Натали хлопнула ладонями по коленям и резко встала. — Подъём. Надо выселяться и двигать. А то так и проспим весь день.

***

В машине Лотти смотрела в окно. Пейзажи сменяли друг друга — лес, поля, редкие фермерские дома, иногда коровы. Солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю серость, и всё вокруг стало оживать. Ей нравилось это чувство. Свобода. Она здесь может делать, что хочет. Никто не смотрит, никто не оценивает, никто не ждёт, что она будет соответствовать. Здесь только она и Натали, которая видит в ней не просто богатую девчушку из команды, у которой что-то там получается в футболе. Которая смотрит на неё иначе. Скаторчио вела молча, одной рукой, второй придерживая сигарету у приоткрытого окна. В её толстовке. Иногда она стряхивала пепел наружу, и ветер уносил его. Лотти ловила себя на том, что то и дело косится на неё, и отводила взгляд. Но Натали, кажется, тоже поглядывала в её сторону, когда думала, что Лотти смотрит в окно. Их взгляды ни разу не встретились, но обе знали — они смотрят. Остановились на заправке. Блондинка заглушила мотор, вышла размяться. Лотти тоже вылезла, потянулась, чувствуя, как хрустит спина. — Я залью, — сказала Натали, доставая пистолет. — Подожди. — Лотти полезла в рюкзак за деньгами и вдруг нащупала в боковом кармане что-то, чего не ожидала. Она вытащила мятую пятёрку. Совершенно забытая, завалившаяся ещё с прошлого месяца, когда она покупала что-то в школьной столовой. — О, — сказала она, показывая Натали. — Я забыла. Здесь ещё пять долларов. Натали присвистнула. — Богачка. Давай сюда, я бензин залью. Она протянула руку, но Лотти зачем-то спрятала деньги за спину. — Нет, — сказала она. — Я заплачу. За бензин и за еду. Натали нахмурилась, убрала пистолет обратно на колонку. — Лотти, это твои деньги. Ты уже за всё платила. Я не собираюсь сидеть у тебя на шее. — Ты не сидишь. — Девушка стояла на своём. — Я хочу заплатить. — Это глупо. — Натали скрестила руки на груди. — Мы вместе, значит, должны делить. — Мы и делим. Я плачу за бензин, ты потом… ну, не знаю. Будешь рулить. — Я и так рулю. — Тогда за это и плачу. Нат посмотрела на неё долго. В её глазах мелькнуло раздражение, потом удивление, потом что-то ещё. — Упёртая, — сказала она наконец, но без злости. Скорее с удивлением. — Ладно, чёрт с тобой. Плати. Лотти расплатилась за бензин. Пять долларов ушли почти полностью — бак был почти пустой. Потом они зашли в магазинчик при заправке. Магазинчик был маленьким, пропахшим кофе и резиной. На полках стояли чипсы, шоколадки, всякая ерунда. За прилавком скучал парень лет двадцати, читал журнал. На оставшиеся два доллара они купили один резиновый хот-дог — Натали сказала, что они здесь дрянные, но выбора нет — и один синий ледяной напиток на двоих. Сидели на лавочке у заправки, жевали хот-дог на двоих, передавая друг другу. Резиновая булка, подозрительная сосиска, кетчуп, который тёк по рукам. Синяя газировка обжигала холодом и красила язык в неестественный синий цвет. — У меня мозг замёрз, — пожаловалась Натали, зажмурившись после глотка. Она забавно сморщила нос и потрясла головой. Лотти засмеялась. Натали посмотрела на неё и тоже улыбнулась. У неё были синие губы и синий язык. Шарлотта, наверное, выглядела так же. Натали доела свою половину, облизала пальцы. Лотти смотрела, как она это делает, и почему-то засмотрелась. Натали поймала её взгляд. — Чего уставилась? — Ничего. — Лотти быстро отвела глаза. — Просто… ты вкусно ешь. — Вкусно? — Натали хмыкнула. — Это резина, а не еда. — Всё равно. Натали посмотрела на неё странно. Потом перевела взгляд на бутылку с газировкой, допила остатки, бросила в мусорку. Попала. — Пошли, — сказала она. — Надо двигать, пока солнце не село. В Гринвуд приехали к полудню. Городок был маленьким, уютным, с одной главной улицей и старым фонтаном в центре. Лотти увидела его и сразу поняла, почему Натали захотела сюда вернуться. Фонтан не работал, вода стояла в нём зелёная, с плавающими листьями и монетками на дне. Кто-то кинул туда даже ботинок. Он лежал на боку посреди мусора. — Красиво, — сказала Лотти. — Ты серьёзно? — Натали усмехнулась. — Тут же срач. — Нет, правда красиво. — Шарлотта смотрела на старые дома, на деревья, на облака, отражающиеся в воде фонтана. — Здесь чувствуется жизнь. Настоящая. Натали посмотрела на неё долго. Потом кивнула. — Ты чокнутая, Мэтьюс. Но в этом есть смысл.

***

Они шли по главной улице Гринвуда, и Лотти ловила себя на том, что то и дело смотрит на Натали. Украдкой, быстро, чтобы та не заметила. Но Натали, кажется, всё равно замечала — уголок её губ каждый раз чуть дёргался в усмешке, когда она ловила девушку на этом. Солнце уже не пекло так сильно — день клонился к вечеру, тени становились длиннее, воздух наполнялся золотистой дымкой. Лотти нравился этот свет. Он делал всё вокруг мягче, теплее, будто смазывал края. — Смотри. — Блондинка вдруг остановилась и ткнула пальцем в витрину маленького магазинчика с кривой вывеской «Копилка». — Зайдём? Лотти посмотрела внутрь сквозь грязное стекло. Там было навалено всё подряд — старые игрушки, керамические фигурки, магниты на холодильник с видами городов, открытки с дурацкими надписями, брелоки всех форм и размеров, какие-то ржавые значки, жестяные коробки, плюшевые звери с выцветшими глазами. Настоящая сокровищница старого хлама. — Давай, — кивнула девушка. Ей было всё равно куда, лишь бы с Натали. Внутри пахло деревом, старой пылью и чем-то сладким — возможно, леденцами, которые здесь продавали много лет назад, и запах так и въелся в стены. Полки ломились от разноцветного добра, и Лотти даже не знала, на что смотреть в первую очередь. Глаза разбегались. Она никогда не была в таких местах. Дома у них всё было дорогим, новым, пахло деньгами и стерильностью. Ни одной пылинки, ни одной лишней вещи. Мама нанимала дизайнеров, чтобы те подбирали интерьер, и всё в их доме было идеально — и именно поэтому казалось ненастоящим. А здесь каждая вещь хранила на себе следы чьей-то жизни. Потёртости на деревянных фигурках — кто-то держал их в руках, гладил, возможно, молился на них. Царапины на жестяных коробках — они что-то пережили. Выцветшие краски на керамике — солнце светило на них годами в чьём-то окне. Лотти провела пальцем по пыльной полке и улыбнулась. Пыль была настоящей. Натали тем временем уже ныряла между рядами, как ребёнок в кондитерской. Глаза у неё горели, она хватала всё подряд, вертела в руках, рассматривала со всех сторон и комментировала. — О, смотри. — Она подбежала к Лотти и сунула ей под нос двух керамических птичек с огромными глазами, сидящих на одной жёрдочке. — Это мы. Мэтьюс взяла фигурку, повертела. Птички были кривые, раскрашены кое-как, но в них было что-то милое. Они сидели близко-близко, почти прижавшись друг к другу. — Почему мы? — спросила она. — Ну, смотри. — Натали ткнула пальцем в птичку слева. — Эта ты. Спокойная, смотрит куда-то вдаль. А эта я. — Она показала на вторую. — Вечно что-то клюю, беспокойная. Но на одной жёрдочке. Лотти улыбнулась. Она поставила птичек обратно на полку, но запомнила их. Натали уже тащила её дальше. — А это ты, когда злишься. — Она ткнула пальцем в фигурку красного дракона с раскрытой пастью и злыми глазами. Дракон был страшненький, с кривыми зубами и отколотым крылом. — Я не злюсь, — сказала брюнетка. — Злишься. — Натали посмотрела на неё с прищуром. — Просто делаешь это тихо. Сидишь, молчишь, а внутри у тебя всё горит. Я видела пару раз. Лотти не знала, что на это ответить. Может, Натали была права. Может, она действительно так злилась — тихо, глубоко внутри, наружу выпуская только холодное молчание. — Ладно, возможно, — сказала она. Натали усмехнулась и пошла дальше. Мэтьюс за ней. Они бродили между стеллажами, и Лотти смотрела, как Натали рассматривает вещи. Как она берёт в руки старую жестяную коробку из-под печенья, открывает её, нюхает, морщится и ставит обратно. Как проводит пальцем по корешкам старых открыток в коробке. Как вертит в руках брелок в виде Эйфелевой башни, хотя они никогда не были в Париже и вряд ли когда-нибудь поедут. Ей нравилось смотреть на неё. Нравилось видеть, как Нат оживает в таких местах. Дома, в школе, она всегда была напряжена — ждала удара, ждала подвоха. А здесь, среди старого хлама, она расслаблялась. Становилась собой. — Смотри. — Натали вдруг замерла у витрины с брелоками. Их там были сотни — пластиковые, металлические, деревянные, всех цветов и форм. Лотти подошла ближе. Девушка взяла в руки маленького деревянного оленя. У него были большие глаза, нарисованные чуть криво, отчего олень выглядел вечно удивлённым. И рога — один длиннее другого, и смотрел олень куда-то в сторону, будто косил. Нат повертела его в руках, хмыкнула и, не говоря ни слова, протянула Лотти. Просто сунула ей в ладонь, как будто это было само собой разумеющееся. Лотти посмотрела на оленя: кривые рога, глуповатое выражение мордочки, взгляд, устремлённый куда-то мимо. Она перевела взгляд на Скаторчио — та уже рассматривала другие брелоки, делая вид, что ничего не произошло. И Лотти вдруг поняла. Поняла, что девушка имела в виду, даже не сказав ни слова. Поняла по тому, как та отвернулась, по лёгкой усмешке на её губах, по тому, как она теребит другой брелок в руках, делая вид, что очень им занята. — Бери, — бросила Нат, не оборачиваясь. — Тебе идёт. Лотти сжала оленя в ладони. Дерево было тёплым, гладким, приятным на ощупь. — Спасибо, — сказала она тихо. Натали только плечом повела — мол, не за что. Мэтьюс ещё секунду постояла, сжимая оленя в ладони. Потом подошла к кассе: старой деревянной, с потёртым стеклом и трещиной вдоль всего прилавка. За ней сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке, в очках с толстыми линзами, которые увеличивали её глаза до неестественных размеров. Она даже не подняла взгляда — просто уставилась куда-то в окно, на пустую улицу, и жевала резинку с открытым ртом. — Сколько? — спросила Лотти, положив оленя на прилавок. Женщина медленно, будто через силу, перевела взгляд на брелок. Взяла его в руки, повертела, посмотрела на ценник, приклеенный снизу. — Доллар, — сказала она голосом, скрипучим, как старые качели в парке. Лотти полезла в карман джинсов, нашарила там доллар мелочью, которая оставалась после газировки. Высыпала на прилавок. Женщина так же медленно, не меняя выражения лица, сгребла монеты в ящик и бросила оленя обратно на прилавок, даже не взглянув на девушку. Скаторчио стояла возле выхода, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала за ней. В руках она крутила небольшой магнит с подписью «I love Greenvood» — опечатка в названии города была частью шарма. Когда их взгляды встретились, Нат быстро отвернулась. Лотти подошла к ней. Остановилась в шаге. Достала оленя из кармана и, глядя прямо на Натали, прицепила его к лямке своего рюкзака. — Что? — спросила Натали, когда Мэтьюс закончила и просто стояла, глядя на неё. — Ничего. — Лотти улыбнулась. — Просто… теперь он всегда будет со мной. Натали хмыкнула. Сунула руки в карманы толстовки, её толстовки, и толкнула плечом дверь, выходя на улицу. — Пошли, — бросила она через плечо. — А то так и проторчим здесь весь день. Но когда Лотти вышла за ней, она успела заметить, как Натали быстро, мельком, глянула на рюкзак. На оленя, висящего на лямке. И уголок её губ дёрнулся в той самой улыбке, которую она всегда пыталась спрятать. Они вышли из магазина, и брюнетка вдохнула полной грудью. Воздух на улице был свежее, чем внутри — там, в магазине, он казался спёртым, старым, пропитанным пылью десятилетий. Здесь пахло травой, уходящим солнцем и чем-то ещё — приближающимся вечером, свободой. Натали шла рядом, засунув руки в карманы толстовки — её толстовки, и Лотти снова поймала себя на том, что смотрит на неё. На то, как вечерний свет золотит её волосы, делая их похожими на расплавленное золото. На то, как она щурится, глядя на заходящее солнце. На то, как её губы чуть приоткрыты, будто она хочет что-то сказать, но не решается. — Куда теперь? — спросила Шарлотта, поправляя рюкзак на плече. Олень качнулся на лямке, и она поймала его пальцами, погладила по деревянной спинке. — Не знаю. — Натали оглядела улицу. Солнце уже клонилось к закату, тени вытянулись, стали длинными и причудливыми. Магазины на главной улице начинали закрываться — кто-то уже выключал свет в витринах, кто-то выносил коробки. — Можем ещё просто пройтись. Посмотреть на город. А потом… Она не договорила, но Лотти поняла. А потом надо будет решать, где ночевать. Денег почти не осталось — доллар, который она отдала за оленя, был последней мелочью. — Слушай, — вдруг сказала Натали, останавливаясь посреди тротуара. — Я, пока мы шатались по этому долбанному городу, кое-что слышала. Брюнетка остановилась тоже, повернулась к ней. — Что? — Там у какой-то тётки на скамейке разговор подслушала. — Натали усмехнулась, будто сама себе. — Не специально, просто мимо проходила. Они говорили про автокинотеатр. Сегодня «Крепкий орешек» крутят. — Серьёзно? — Ага. Говорят, это типа классика, все должны посмотреть. — Натали пожала плечами. — Я думала, может, заедем? Если хочешь, конечно. Лотти посмотрела на неё. Блондинка стояла, чуть наклонив голову, и в глазах у неё читался страх, что Мэтьюс не согласится. — Я никогда не была в таком кинотеатре, — сказала Лотти. — Серьёзно? — Скаторчио удивилась. — Да ладно. Это же… ну, классика. Машины, экран огромный. Все вокруг сигналят, если фильм крутой. — У нас дома не было такого. — Лотти пожала плечами. — Мы в обычные кинотеатры ходили или дома смотрели. — Дома — это не то. — Нат покачала головой. — Дома — это скучно. А там атмосфера: воздух, звёзды, все вокруг в машинах. Как будто ты часть чего-то большого. Она говорила это с таким воодушевлением, что Лотти не могла не улыбнуться. — Тогда поехали, — сказала она. — Правда? — Натали чуть приподняла бровь, будто не верила. — Правда. — Ну, тогда погнали. — Натали развернулась и пошла быстрее, в сторону, где они оставили машину. Лотти еле поспевала за ней. Они шли по вечернему Гринвуду, и город менялся на глазах. Магазины закрывались, витрины гасли, фонари ещё не зажглись, и улицы погружались в тот особенный синий час, когда день уже кончился, но ночь ещё не наступила. Воздух стал прохладнее, пахло травой и уходящим теплом. Лотти смотрела по сторонам и запоминала всё. Как тени от деревьев становятся длиннее и чернее. Как где-то вдалеке зажигаются первые огни в окнах. Как Натали идёт рядом, и их плечи почти касаются. — А ты смотрела «Крепкий орешек»? — спросила Натали, не оборачиваясь. — Нет. — Чего? — Натали резко остановилась и развернулась к ней. — Ты вообще человек? Это же классика! Брюс Уиллис, майка, пистолет, бабахи, «Yippee-ki-yay, motherfucker»! Лотти засмеялась. — Я знаю, что это классика. Но не смотрела. — Ну, сегодня посмотришь. — Натали снова пошла вперёд, но теперь медленнее, чтобы Лотти могла идти рядом. — Это фильм про то, как один чувак против всех. Его жену захватили, а он приходит и всех мочит. В одиночку. — Звучит… агрессивно. — Агрессивно, но круто. — Натали усмехнулась. — Иногда хочется посмотреть, как кто-то всех побеждает. Даже если это кино. Лотти посмотрела на неё. В голосе Натали мелькнуло что-то похожее на тоску, грусть и усталость одновременно. — Ты бы хотела всех победить? — спросила Лотти тихо. Натали пожала плечами. — Не знаю. Иногда хочется просто, чтобы все отвалили. А иногда — чтобы кто-то пришёл и спас. Как в кино. — Я приду, — сказала Лотти. Натали остановилась. Посмотрела на неё долго, изучающе. — Ты уже пришла, — сказала она тихо. И пошла дальше. Лотти стояла секунду, переваривая эти слова. Потом догнала её. Они сели в машину. Натали завела мотор, и они выехали из Гринвуда, когда солнце уже почти село. Небо на западе ещё горело оранжевым, но на востоке уже темнело, и первые звёзды начинали проявляться, как точки на фотобумаге. Лотти смотрела в окно на проносящиеся мимо поля и леса и думала о том, что сказала Натали. «Ты уже пришла». Что это значило? Что она уже спасла её? Или просто была рядом? Она не знала. Но знала, что от этих слов внутри стало тепло. Автокинотеатр нашёлся быстро — огромное поле на окраине, с рядами машин, большим экраном вдалеке и будкой с закусками, которая уже закрывалась. Натали заплатила за въезд — отдала последнюю мелочь из кармана, и Лотти видела, как она отсчитывает монетки, как они звякают в её ладони. — Всё, теперь мы нищие, — сказала Натали, но без сожаления. — Зато в кино. Они припарковались в заднем ряду, подальше от других машин. Натали принесла динамик, повесила на стекло, подключила к магнитоле. — Готово, — сказала она, плюхаясь на сиденье. — Сейчас начнётся. Фильм начался: стрельба, крики, Брюс Уиллис в майке. Лотти пыталась вникнуть, но глаза слипались. День был долгий — столько всего случилось, столько эмоций, столько мыслей. Ночь прошлая была короткая, а в машине было тепло и уютно. Натали рядом дышала ровно, иногда комментировала: — О, сейчас он его сделает. Смотри, смотри. Классический момент. Голова Лотти становилась всё тяжелее. Она боролась со сном — хотела досмотреть, хотела быть с Натали в этом моменте, не пропустить ни секунды, — но тело было сильнее. Глаза закрылись сами. Она вырубилась. Голова упала на плечо Натали. Скаторчио замерла. Она смотрела на экран, где что-то взрывалось, где Брюс Уиллис кого-то мочил, но ничего не видела. Чувствовала только тепло Лотти на своём плече, её дыхание, её вес. Чувствовала, как она доверчиво прильнула, как расслабилась во сне, как её рука соскользнула и теперь лежит на сиденье рядом с рукой блондинки. Очень осторожно, боясь спугнуть момент, Натали повернула голову. Лотти спала. Спокойная, расслабленная, без обычного напряжения на лице. Свет с экрана мелькал по её щекам, по закрытым глазам, по губам. Губы чуть приоткрыты. Дышит ровно, тихо. Волосы упали на лицо, и одна прядь щекочет ей нос. Натали смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, пугающее. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то, от чего хотелось одновременно убежать и остаться навсегда. Она протянула руку и очень легко, кончиками пальцев, убрала прядь волос с её лица. Лотти во сне чуть улыбнулась и прильнула ближе. Девушка замерла. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавал в висках. Она провела пальцем по её виску, по щеке, едва касаясь. Кожа была мягкой, тёплой. Лотти вздохнула во сне, и Натали отдёрнула руку, испугавшись, но она не проснулась. Натали посидела, не двигаясь. Потом снова протянула руку и погладила её по волосам. Медленно, осторожно, боясь сделать больно или разбудить. Волосы были мягкими, пахли чем-то цветочным — тем самым запахом, который пропитал толстовку, в которой Натали ходила весь день. Она убрала руку и сидела так до конца фильма, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Боясь спугнуть этот момент, когда Лотти спит у неё на плече, и всё в мире правильно. На экране стреляли, взрывали, кричали. Брюс Уиллис спас всех, как обычно. Натали ничего не видела. Она просто сидела и слушала дыхание Лотти, чувствовала её тепло и думала о том, что никогда в жизни не была так счастлива. Лотти проснулась оттого, что мотор завёлся. Она открыла глаза, моргнула, пытаясь понять, где она. Вокруг было темно, только фары машин разъезжались с поля, освещая дорогу. Экран погас. Люди сигналили друг другу, выезжая. — Что? — спросила она сонно. — Фильм кончился? — Ага. — Натали смотрела прямо перед собой, на выезд. — Ты всё проспала. Лотти села, потёрла глаза, чувствуя, как затекла шея. Во рту было сухо, голова тяжёлая. — Блин, прости… Я не хотела… — Ничего. — перебила Натали. — Ты ничего не пропустила. Там бабахи и пафос. Брюс Уиллис всех спас. — Она помолчала. — Хэппи-энд. Лотти улыбнулась, посмотрела на Натали. Та смотрела на дорогу, но в слабом свете приборной панели было видно, что она улыбается уголком губ. — Ты всё время так говоришь, — сказала Лотти. — Что? — Что я ничего не пропустила. — Потому что это правда. — Натали повела плечом. — Ты не пропускаешь ничего важного. Важное — это не в кино. — А что важное? Натали посмотрела на неё долго. Очень долго. В темноте машины её глаза казались почти чёрными, но в них горел какой-то свет. — Важное — это сейчас, — сказала она тихо. — Здесь. С тобой. Лотти почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, часто-часто, как птица в клетке. — Ага, — сказала она. — С тобой. Они выехали с парковки, поехали по тёмной трассе. Тишина в машине была тёплой, уютной. Такая, в которой не хочется говорить — просто быть. — Куда теперь? — спросила Лотти. Натали вздохнула. — Денег почти нет. До мотеля не доедем. — Она помолчала. — Придётся в машине. Прости. — Нормально. — Лотти пожала плечами. — Не впервой. Натали усмехнулась. — Привыкаешь? — Ага. — Она помолчала. — К тебе привыкаю. Сказала и сама удивилась. Но не пожалела. Натали посмотрела на неё быстро, потом снова на дорогу. — Я тоже, — сказала тихо. Они нашли заправку, которая работала круглосуточно — горела неоном, стояла пустая, только грузовик в углу, из которого никто не выходил. Натали заглушила мотор на парковке, подальше от света, в тени большого дерева. — Тут хоть туалет есть, если что, — сказала она. Откинула сиденье до упора. Лотти сделала то же самое. Тесно. Очень тесно. Они лежали, прижавшись друг к другу, потому что иначе было никак — сиденья не раскладывались полностью, пространства почти не было. Лотти чувствовала тепло Натали, её дыхание, биение её сердца — или это своё сердце так громко стучит? Тишина. Только дыхание и далёкий гул трассы, редкие звуки с заправки — шум холодильников внутри, чей-то кашель. Шарлотта лежала и смотрела в потолок машины. Было темно, только слабый свет с заправки пробивался сквозь стекло. Рядом дышала Нат. — Натали? — шепнула Лотти в темноту. — М? — Спасибо. За сегодня. Блондинка молчала долго. Лотти уже думала, что не ответит. — Знаешь, — сказала наконец Натали, — я сегодня впервые за долгое время не хотела сдохнуть. Мэтьюс замерла. Сердце сжалось. — Не говори так, — прошептала она. — Почему? Это правда. — Голос Скаторчио был ровным, без эмоций, но в нём чувствовалась такая усталость, такая боль, что у Лотти внутри всё перевернулось. — Обычно я просыпаюсь и сразу думаю: вот ещё один день, который надо как-то прожить. Ещё один день, когда надо прятаться, терпеть, делать вид. А сегодня… сегодня я проснулась и подумала: она здесь. Лотти чувствовала, как глаза начинает щипать. — Я всегда буду здесь, — сказала она. — Если ты захочешь. Нат повернулась к ней в темноте. Брюнетка чувствовала её взгляд, хотя не видела лица. — А ты захочешь? — Да. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Потом Скаторчио протянула руку и нащупала руку Лотти. Переплела их пальцы. Тёплая ладонь, мозолистая, сбитые костяшки — рука, которая умеет стрелять из ружья, водить машину, запускать камни по воде. Рука, которая сейчас держала её так, будто боялась отпустить. — Спи, Мэтьюс, — сказала Нат тихо. — Завтра будет новый день. Лотти закрыла глаза. Чувствовала тепло ладони блондинки, её дыхание рядом, и это было лучше любой подушки, лучше любого мотеля, лучше всего на свете. Она уснула первой. Натали ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок машины, слушая дыхание Лотти и боясь пошевелиться. Держала её за руку и смотрела в темноту. «Что ты со мной делаешь?» — подумала она. Но ответа не было. Только тишина и тепло спящей Мэтьюс рядом. Только сжатые пальцы. Только чувство, что всё правильно. Впервые в жизни правильно. Она закрыла глаза и улыбнулась в темноту.