Сломанные боги

Мне было двадцать, когда я впервые услышал о Вадиме Морине. В двадцать формально ты — взрослый мужчина. Фактически — долговязый мальчишка, выросший рядом с женщиной, которая сама никогда не знала, что такое тепло. Мать любила меня так, как умела. С тревогой. С холодной заботой. С постоянным ощущением, что со мной «что-то не так». Я рано усвоил главное правило выживания: чтобы быть принятым «стаей», нужно быть «нормальным». Не выделяться. Не говорить лишнего. Не смотреть слишком долго в глаза. Улыбаться и кивать. Стараться. Я старался с самого детства. Но в детстве выходило скверно. В школе меня травили. За странность. За молчание. За слишком умные ответы и наличие на всё собственного мнения. За то, что я был «не такой». Я не дрался. Я съёживался. Я учился быть удобным. Так я вырос. Маска «хорошего парня» приросла к лицу намертво. Когда я впервые услышал о гуру, я просто отметил его как любопытную фигуру. Тогда ещё авария не сломала мне позвонки — что может беспокоить физически здорового двадцатилетнего парня? Девушки в медцентре, куда я пришёл на практику, говорили о Морине с каким-то фанатичным восторгом, взахлёб. О том, что он снимает боль, будто вытаскивает её руками. Что он видит людей насквозь. Что у него «особенная энергия». Что он очень умён и понимает тело и психику как никто другой. Я не верил в энергию. Я верил в логику. А ещё отметил для себя, что у него, возможно, стоит поучиться. Через несколько лет я привёл к нему мать. Сам не справлялся. Её состояние стабильно ухудшалось, моя травма позвоночника после аварии всё ещё напоминала о себе — тупой, тянущей болью, будто в спину вживили холодный металлический прут. Кабинет был на втором этаже старого здания. Тёмный коридор. Тусклая лампа в углу под плетёным абажуром. Запах дыма благовоний — густой, сладковатый, почти удушающий. Когда я вошёл, меня накрыло ощущение, что воздух здесь плотнее, чем снаружи. Ковёр на полу — тёмный, с выцветшим восточным узором. Стены увешаны странными картинами. Абстракции? Лица? Маски? Я не понял. Но они смотрели. Он стоял за кушеткой в глубине комнаты. Высокий, неестественно худой, но с какими-то подчеркнуто широкими, костлявыми плечами. В темно-серых одеждах он казался частью теней. Его голова была посажена неправильно — слишком выдвинута вперед и чуть наклонена к плечу, словно он постоянно прислушивался к чему-то, чего не слышат другие. Тяжелый лоб нависал над лицом, скрывая глаза в глубоких провалах глазниц, а нос — резкий, крючковатый — придавал ему сходство с хищной птицей. В целом впечатление было пугающим: передо мной замерла горгулья, сошедшая с карниза готического собора, чтобы вечно сторожить чужие грехи. ​И когда он поднял на меня взгляд — меня буквально прошило. Не метафора. Меня затрясло. Глаза у него были темно-серые, как мокрый сланец, и взгляд их был острым, колючим, проникающим под кожу без спроса. Я почувствовал себя школьником, которого снова вызвали к доске. Который уже знает, что его сейчас разоблачат. Что увидят его нелепость. Его странность. Его «ненормальность». Морин смотрел так, будто хотел прожечь меня насквозь. Словно глазами можно вскрывать грудную клетку. Внутренний голос взвыл корабельной сиреной: «Беги!» Но я не ушёл. Я заткнул внутренний голос и остался. Мать легла на кушетку, и Вадим Викторович начал работать с ней, а беседу вести со мной. Выспрашивать: кто я, чем занимаюсь, кем работаю. Когда он узнал, что я тоже работаю в смежной сфере, его лицо едва заметно изменилось. Начались вопросы. Как на экзамене. Жёсткие. Быстрые. Без пауз. Сначала — по сути профессии. Потом — личные. Почему я не работаю уже какое-то время? Как допустил травму? Почему позволил себе «выпасть» из жизни? Не стыдно, что мама кормит «здорового мужика»? Я растерялся и начал оправдываться. Говорить про аварию и операцию. Про реабилитацию. Про обстоятельства. Про боль и невозможность даже нормально стоять, не то что работать. Он резко меня перебил. Сказал, что я слишком привык прятаться за обстоятельствами. Что во мне много подавленного гнева и недовольства жизнью. Много претензий. Слова попадали точно туда, где и так болело. Вечером того дня я чувствовал себя так, словно меня буквально жрали. Ночью мне приснилось, что он загоняет меня в тёмном лесу, словно охотник — зверя. Я бегу, спотыкаюсь, падаю, он приближается. Переворачивает меня одним резким движением на спину, садится сверху, выхватывает нож и замахивается. Лицо его перекошено безумной маской ярости, глаза полны чёрного торжества. А у меня нет сил сопротивляться. В этот момент я проснулся, задыхаясь от ужаса, с дико колотящимся сердцем. Любой разумный человек не вернулся бы в кабинет Морина больше никогда в своей жизни. Но во мне произошло что-то странное. Сначала был чистый животный страх. Потом — стыд за этот страх. Я словно больше не хотел снова быть тем зайцем, которого гонят по школьному двору. Потом — злость. Мы пришли на приём с матерью ещё раз: ей стало лучше после первого сеанса. И снова — его взгляд, острый и цепляющий, словно рыболовный крючок. Его голос, который буквально давил на мою голову, его разнос. Он говорил со мной, а потом наклонился, что-то быстро сказал моей матери, лежащей на кушетке, сделал резкое движение её головой, и она впала в транс. Он держал её голову ладонями, а она сначала смеялась — каким-то непривычным смехом — и вдруг заговорила быстро, гортанно, на языке, который я слышал от неё разве что когда-то в детстве. Замахала руками. Потом запела — тонко, протяжно, как поют на похоронах или над колыбелью. Позже, когда я спросил её, оказалось, что она этого момента попросту не помнит. Я вышел оттуда напуганным и униженным. Напоследок Морин сказал мне: — Иди работай, тунеядец. Нечего у мамки на шее сидеть. Через «не могу», без оправданий. Я вышел оттуда напуганным и очень злым. Не на него — на себя. Однако на работу я и впрямь устроился на следующий же день — тренером в бассейн неподалёку от дома, вести плавание у малышей. И решил, что забуду этого человека как страшный сон. Через четыре года я вернулся к Вадиму сам. Уже без матери. С бессонницей. С ощущением, что внутри меня постоянно сжимается невидимая пружина. С болью в спине, которая не проходила. Я обошёл многих специалистов за последний перед этим год. От профессоров до шамана-костоправа. Что-то приносило временное облегчение, что-то не помогало вовсе. Я был готов пойти к кому угодно при условии, что этот «кто угодно» мне поможет. Я сказал себе, что это просто специалист. Просто человек. Никакой мистики. И позвонил. Он начал аккуратно. С расспросами. С какой-то почти отеческой заботой, которую я никогда не знал. Хотя отец и присутствовал формально в моей жизни до девяти лет, ему, кажется, всегда было безразлично моё существование. Первый же сеанс принёс мне хоть небольшое, но заметное облегчение. Я подписался на Вадима в соцсетях и стал ходить к нему раз в неделю. Он запретил мне алкоголь, кофе, мясо и белый хлеб. Боль из острой ушла в тупую, ноющую фазу. Он назначил мне цену «для своих» — в три раза меньшую, чем «для всех». Хотя она всё равно заметно била по карману, но стала, по крайней мере, подъёмной. Он много говорил о смысле жизни, о биении энергий, рассказывал, как ездил на Тибет обучаться цигуну. Честно, я всё равно продолжал его побаиваться и очень нервничал перед каждым визитом к нему. Кажется, его это даже забавляло. Ещё три или четыре раза я приводил мать, с которой мы тогда уже жили раздельно, но позже она отказалась к нему ходить, назвав шарлатаном. К тому времени, как произошёл «первый срыв», его кабинет стал для меня почти мифологическим пространством. Я помнил запах. Помнил ковёр. Помнил, как свет падает на его лицо. На шестом сеансе он сразу был в каком-то странном настроении. Снова посмотрел на меня так, как будто я, как минимум, враг народа. Когда я лёг на кушетку лицом вниз, он медленно, словно задумчиво, повёл кончиками пальцев от пятки вверх по ноге до самой ягодицы, затем кончиками пальцев второй руки так же медленно — от затылка к крестцу, затем обратно. Я замер. После этого он перешёл в изголовье, наклонился очень низко над моей головой и словно обнюхал меня — сначала голову, затем шею так, что кончик его носа почти касался моей кожи, потом плечи. Тут я не выдержал и всё-таки дёрнулся. — Лежи спокойно, — прошипел Морин мне в самое ухо. Затем он начал продавливать точки на икрах, предплечьях, вдоль позвонков, между рёбер. — Какая зараза мясо жрала? Я тебе что велел? — Я не ел мяса, — прохрипел я, стараясь не взвыть от боли. — Рассказывай мне тут. Ну не мясо, так курицу жрал. В этот момент он влез мне под рёбра, и я уже был не в силах ответить что-либо разумное. Боль шла по нарастающей. Он довёл меня до состояния, где боль стала почти белой — стерильной, ослепляющей. Мир сузился до точки. В ушах зазвенело. Комната поплыла. И я заорал. Хотя это было, скорее, похоже на рык раненого зверя. Когда я замолчал и заплакал, словно ребёнок, от невыносимой боли, которая, казалось, ещё немного — и разорвёт мой мозг, он тихо сказал: — Смотрите-ка, как мы рычим. Прям лев! Или кто ты у меня? Рысь? Ну ничего. Ничего. Я выведу тебя из леса. Когда я сел на кушетке, всё ещё оглушённый болью, мир вокруг вращался, как тошнотворная карусель. — Посмотри на меня, — приказал он. — Посмотри на меня! В глаза мне смотри! Как самочувствие? Поплыл? — Нормально, — прохрипел я, скорее из привычки отвечать так. — Нормально? — почти взвизгнул он. — Нормально это ему... В глаза мне смотри! Бесстыжий! Знаешь, что тебе мешает исцелиться? Твоя непомерная гордыня! И такая же непомерная жалость к себе. Ой, Гаврюшеньку у нас жизнь обидела. Несправедливая жизнь, Гавриил? Посмотри на меня! Не смотри. Убирайся. Видеть тебя не желаю. Придёшь, когда гордыню свою поумеришь. Я встал, оделся и вышел, пошатываясь. Брёл куда-то через улицы, сквозь дворы-колодцы, петляя в старом питерском фонде. Знакомые с детства закоулки словно издевались, путая, превращаясь в лабиринт. После мне много раз снилось, что я бреду по этому лабиринту, темнеет, дома становятся стеклянными, а следом идёт Минотавр — чудовище, от которого нет спасения. Я пришёл в тупик и сел на маленькой, заплёванной шелухой от семечек лавочке, примостившейся рядом с урной, полной пустых бутылок и окурков. Меня трясло так, что я даже не смог попить воды из бутылки, которая была у меня с собой. Слёзы сами собой текли по лицу. Адреналин требовал выхода, но выхода ему не было. Я не знаю, сколько я просидел там — сорок минут или два часа. И не помню, как в тот вечер добрался домой. А дальше началось самое интересное.Я продолжал читать его соцсети и даже несколько раз оставлял под его постами довольно ядовитые комментарии. Он каждый раз лайкал их, но не отвечал. Мой мозг начал прокручивать его фразы. Всё, что я слышал от него. Всё, что он мне говорил. Снова и снова. Я просыпался с его голосом в голове. В общественном транспорте ловил запахи, похожие на благовония, и на секунду казалось, что стены сдвигаются. Это не была мистика. Это была фиксация. Но тогда я этого не знал. Он стал центром внутреннего диалога. Любая мысль о себе проходила через его гипотетический взгляд: «А что бы он сказал?» Потом я узнал, что так работает внедрение. Сначала — страх. Потом — разрыв самооценки. Потом — предложение новой идентичности. Ты начинаешь верить, что без него не сможешь собрать себя заново. И через три мучительных месяца я вернулся. Морин отреагировал спокойно, словно я и не пропадал. Сказал лишь: — Я знал, что ты вернёшься. Но не хотел тебя торопить. Я думал, что возвращаюсь, чтобы победить страх. На самом деле я возвращался, потому что он стал моим внешним регулятором. Он задавал напряжение, к которому я привык. Без него мир казался слишком плоским. Иногда мне казалось, что я смотрю на себя со стороны. Будто я — персонаж, который идёт по коридору, где свет мигает, а в конце снова эта дверь. Дверь в его кабинет. Я открывал её. И каждый раз чувствовал, как реальность чуть-чуть смещается. В его присутствии я одновременно сжимался и расширялся. Чувствовал себя ничтожным — и избранным. Униженным — и отмеченным. Это двойное сообщение и есть яд. Секта не забирает у тебя личность сразу. Она расшатывает её. Ты больше не доверяешь своим ощущениям. Если тебе страшно — значит, это «рост». Если больно — значит, «прорыв». Если унизили — значит, «сломали эго». Я начал сомневаться в базовых реакциях: Может, страх — это и есть путь? Может, унижение — это очищение? Может, если мне так тяжело, значит, я действительно приближаюсь к истине? И в какой-то момент я поймал себя на том, что скучаю по его взгляду. По тому, как он прожигает. Я скучал по боли, которую могли причинить его руки. И по тому чувству расслабления, которое приходило после. Я стал эндорфино-зависимым. Я стал зависимым от «гуру». Самое интересное было в том, что я прекрасно осознавал ту бездну — точнее, тот омут, на краю которого стоял. «Омут» — именно так назывался его проект, который команда нанятых им маркетологов начала активно «раскачивать». Символично, не так ли? Я всё так же до одури боялся Вадима Морина и всё больше желал его внимания. А ещё словно надеялся однажды выдержать его взгляд — и не дрогнуть. Я больше не был просто зайцем. Я стал зайцем, который добровольно возвращается в лес, где его уже однажды загоняли. Потому что я хотел однажды перестать дрожать. Потому что верил, что через него стану сильнее. Зависимость начинается там, где твоя травма встречается с чужим контролем. И если внутри тебя есть мальчик, который так и не получил тепла, он пойдёт за тем, кто предлагает ему огонь — даже если этот огонь жжёт.