Доверие

Она проснулась от тепла. Не сразу поняла, где находится. На секунду показалось, что всё случившееся — дурной сон, тяжёлый, липкий, но всё же сон. Матрас был мягким, одеяло тёплым. В комнате пахло цветами — сладко и чуть удушающе. Потом она открыла глаза. Потолок был не её. Комната — не её. И тело — больше не её. Рядом было тепло, но кровать уже пустовала. След на подушке. Смятое покрывало. Его не было. Он всегда уходил раньше, чем она окончательно просыпалась. Мариэль лежала неподвижно, глядя в потолок. Мысли приходили медленно. Слишком медленно. Она пыталась вспомнить, как всё дошло до этого. С какого момента всё стало невозможным. Где именно мир повернулся так, что брат… Она зажмурилась. Слово не укладывалось. Ни одно слово не подходило. Её мутило, но не от боли, а от отвращения, от того, что тело всё ещё помнило тепло, которое не должно было быть рядом, от того, что это был он. Кристиан. Её старший брат. Единственный, кому она доверяла, единственный, кто казался безопасным. Она не могла понять, что чувствует к нему. Ненависть? Слишком ярко. Отвращение? Слишком просто. Пустоту? Слишком тихо. Это было что-то между. Как будто внутри неё образовалась трещина, и все чувства вытекли сквозь неё, оставив только тупую тяжесть. Она медленно села. Цепь на ноге тихо звякнула, напоминая, где она. Металл был холодным, как всегда. Кожа под обручем уже перестала реагировать. Сначала она пыталась снимать его, тянула, царапала. Потом перестала. Не потому, что смирилась. Потому что поняла: это ничего не меняет. Через некоторое время за дверью раздались шаги. Не его. Другие. Дверь открылась ровно настолько, чтобы внести поднос. Вода. Еда. Всё аккуратно. Без слов. Слуга не поднимал на неё глаз. Не смотрел. Не говорил. Ставил поднос и уходил. Каждый день одинаково. Она смотрела на еду и не хотела есть. Горло сжималось. Желудок сводило. Иногда она пыталась отодвинуть тарелку. Тогда слуги возвращались. Молчаливо. Настойчиво. Если она всё равно не ела — поднос исчезал. И вместе с ним исчезала вода. Первый раз она выдержала почти сутки. Потом тело предало её. Жажда сильнее гордости. Голод сильнее ненависти. Она начала есть. Медленно. Без вкуса. Просто чтобы не умереть. Время текло странно. Без окон невозможно было понять, утро сейчас или вечер. Только шаги за дверью, только смена подносов, только его приход — всё это становилось единственным ориентиром. Каждый раз незадолго до того, как он приходил, в комнате становилось особенно тихо. Она чувствовала это заранее. Как будто воздух сгущался. Она перестала сопротивляться. Не потому, что приняла. Потому что силы уходили быстрее, чем возвращались. Каждый день он приносил свежие цветы, аккуратно поставленные в вазу. Каждый раз разные. Комната всегда пахла ими. Слишком сильно. Слишком сладко. Иногда от этого запаха её начинало тошнить, но она не могла ничего сделать. Цветы оставались. Они стояли рядом с кроватью, как напоминание о том, что всё происходящее для него — забота. Когда она засыпала, приходили слуги. Убирали. Меняли бельё. Проветривали. Всё делалось тихо, аккуратно, почти бережно. Как будто это была обычная спальня. Как будто всё было нормально. Это было самым страшным. Не происходящее. А то, как оно обставлено. Неделя прошла без формы и границ. Неделя без окон. Неделя без времени. Неделя без защиты. Она перестала ждать, перестала надеяться, перестала плакать. Однажды она поймала себя на том, что просто сидит и смотрит на стену, не думая ни о чём. И поняла: та Мариэль, которая стояла на берегу реки и думала о будущем, больше не существует. Её как будто сняли с мира и положили сюда. В красивую комнату. С цветами. С тишиной. К концу недели она уже не была той, что была раньше. Она стала тише. Медленнее. Пустее. И самое страшное — она начала привыкать к тому, что выхода нет.