Доверие

Три месяца. Иногда ей казалось, что если она перестанет произносить это внутри себя, то время исчезнет совсем. Что комната станет единственной реальностью, а всё остальное — выдумкой. Она просыпалась от света. Он всегда был мягким. Проникал сквозь решётку, ложился на пол полосами, медленно поднимался по стене. Свет был слишком спокойным для места, где она находилась. Он не знал, что должен быть холодным. Мариэль лежала неподвижно. Не потому, что боялась двигаться. Потому что двигаться не хотелось. Тело стало чужим. Оно существовало рядом, как предмет. Оно дышало. Оно реагировало. Оно ощущало прикосновения. Но это уже было не совсем она. Она научилась отделяться. Когда дверь открывалась, внутри неё что-то сжималось. Не резко. Не истерично. Тихо. Как будто в груди закрывался невидимый замок. Он входил спокойно. Всегда одинаково. — Доброе утро, Мари. Голос мягкий. Тёплый. Такой же, каким он звал её в детстве. Он ставил цветы. Поправлял вазу. Подходил ближе. — Ты плохо спала? — спрашивал он. — Я слышал, как ты ворочалась. Она не отвечала. Он садился рядом. Его рука осторожно касалась её волос, медленно проводила по прядям, как будто она была хрупкой. — Я рядом, — шептал он. — Тебе больше не нужно бояться. Иногда он брал её лицо в ладони, смотрел в глаза слишком внимательно. — Посмотри на меня, Мари. Я люблю тебя. Ты понимаешь? Я люблю тебя. В его голосе не было сомнения. Это пугало сильнее всего. Он говорил это так, будто объяснял простую истину. Как будто весь мир ошибался, а он — нет. — Ты только моя, — повторял он тихо. — Я не позволю никому больше причинить тебе боль. Ни отцу. Ни этому мальчику. Никому. Когда он произносил «никому», его пальцы сжимались чуть сильнее. Мариэль не могла понять, что чувствует в эти моменты. Иногда в ней поднималась ярость. Настоящая. Жгучая. Хотелось ударить его, укусить, кричать, пока голос не сорвётся. Но тело не слушалось. Оно словно замедлялось рядом с ним. Иногда приходило отвращение. Глубокое. Такое, что хотелось выскочить из собственной кожи. От его дыхания. От его тепла. От того, как естественно он обнимает её, будто это всегда было нормой. Иногда — ничего. И это было самым страшным. Пустота. Он обнимал её, а внутри не возникало даже ненависти. Только холод. Как будто она смотрит на происходящее со стороны. Как будто это происходит с кем-то другим. Она понимала, что это защита. Разум не выдерживает постоянной боли. Он притупляет. Сглаживает. Отодвигает. Он шептал ей в волосы: — Ты видишь, как нам хорошо? Ты больше не одна. Больше никто тебя не унизит. Здесь только мы. Слово «мы» резало слух. Иногда он прижимал её к себе слишком крепко. Не грубо. Но так, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит. — Я столько лет ждал, — говорил он. — Ты даже не представляешь. Каждый день. Я уехал, чтобы не сойти с ума рядом с тобой. А теперь ты здесь. Со мной. И это правильно. Он улыбался, когда говорил это. Мариэль смотрела в одну точку за его плечом и старалась не слышать. Она уходила внутрь себя. В реку. В библиотеку. В страницы книг. В небо. Иногда он приносил ей новые книги. Садился рядом, пока она читала. Его рука лежала на её колене или талии — как будто это естественно. Как будто он просто рядом. — Ты снова оживаешь, когда читаешь, — говорил он тихо. — Мне нравится, когда ты такая. Её пальцы дрожали, перелистывая страницы. Она держалась за текст, как за спасательный круг. Слова были реальными. Логичными. В них было больше правды, чем в комнате. Но когда книга закрывалась — оставалась только он. Три месяца сделали её другой. Она стала медленнее реагировать. Говорила меньше. Смотрела дольше. Внутри появилось ощущение стекла — тонкого, прозрачного. Она видела всё, но как будто через слой. Иногда она ловила себя на мысли, что начинает предугадывать его шаги, его движения, его фразы. — Я с тобой. — Ты только моя. — Я люблю тебя. — Ты привыкнешь. Эти слова повторялись каждый день. И самое ужасное было в том, что в какой-то момент они перестали звучать как ложь. Они стали шумом. Фоном. Как тиканье часов. Она ненавидела себя за то, что перестала вздрагивать каждый раз, за то, что тело перестало сопротивляться так, как в начале, за то, что разум иногда просто отключался. Но глубоко внутри оставалось что-то упрямое, тихое, едва заметное. Оно не позволяло ей поверить, не позволяло принять, не позволяло назвать это любовью. Она знала — это не любовь. Это клетка. Светлая, тёплая, с цветами и книгами, но всё ещё клетка. И где-то глубоко, под слоями усталости, под пустотой, под холодом, жила мысль: если я всё ещё понимаю, что это неправильно — значит, я ещё не исчезла.