Доверие

Дорога до столицы заняла бы меньше времени, если бы они ехали верхом или использовали один из быстрых транспортных кругов Башни, однако после того, что произошло в Эртвейле, ни Леонард, ни Мари даже не обсуждали подобный вариант всерьёз. Мари ещё слишком недавно пришла в себя после полного истощения, а Элиан, хоть и держался тихо, был всё ещё слишком худым, слишком уставшим и слишком непривычным к безопасности, чтобы бросать его в очередную гонку по миру. Поэтому для них подготовили закрытую карету — прочную, удобную, с мягкими сиденьями и плотными шторами, которые можно было отдёрнуть, если кому-то изнутри хотелось посмотреть на дорогу. Этого было достаточно. Более чем достаточно. Мари сидела у окна, чуть повернувшись боком, чтобы Элиану было удобнее лежать у неё на коленях. Мальчик уснул вскоре после того, как они выехали из Эртвейла, и теперь дышал тихо и ровно, уткнувшись лицом в складки её плаща, словно до сих пор не до конца верил, что никто не вырвет его из тепла и не потащит обратно в холодный склад, где пахло ржавым металлом и страхом. Его ресницы слегка дрожали во сне, а рука всё ещё сжимала край её рукава так крепко, будто даже во сне он не отпускал мысль, что она может исчезнуть. До того, как он уснул, он несколько раз поглядывал на неё снизу вверх с той детской серьёзностью, которая появляется лишь у детей, слишком рано понявших, что мир не безопасен. Сначала он молчал, как будто собирал в себе какую-то смелость, потом осторожно спросил: — А если я… если я буду с вами, мне можно будет остаться надолго? Мари посмотрела на него и не сразу ответила. Не потому, что не знала ответа, а потому, что некоторые слова, если произнести их слишком быстро, кажутся недостаточно прочными. — Если ты этого хочешь, — сказала она наконец. Он замолчал, опустив взгляд к своим коленям, потом спросил ещё тише: — А если я… буду называть вас мамой… это можно? Она почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Не больно. Не страшно. Просто так, будто в давно закрытой комнате кто-то осторожно открыл окно. — Можно, — ответила она спокойно. Элиан поднял на неё глаза. В его разном цвете — тёмно-зелёном и янтарном — всё ещё жили недоверие и осторожность, но теперь к ним прибавилось что-то другое, почти неверящее. — Правда? — Правда, — повторила она. Он кивнул, будто запоминал это, как что-то очень важное. Потом чуть придвинулся ближе и почти шёпотом сказал: — Я хочу жить с тобой всегда, мама. И после этого, будто потратил на эти слова последние силы, уснул. Теперь, глядя на его лицо, расслабившееся во сне, Мари думала о том, как странно меняется жизнь. Ещё совсем недавно её дни были заполнены только мастерской, Башней, редкими разговорами с Леонардом, бытовой устойчивостью, которую Ивона привнесла в дом, и редким ощущением, что всё наконец стало поддаваться логике. Потом был Эртвейл. Навал. Дракониха. Яйцо. Мальчик. И теперь этот самый мальчик спал у неё на коленях, как будто всегда должен был здесь оказаться. За окном тянулись поля, затем перелески, затем снова поля, и солнечный свет медленно скользил по стеклу кареты, золотя его по краям. Осень уже ощущалась в воздухе, но ещё не вошла в полную силу, и дорога пахла сухой травой, землёй и далёким дымом деревенских печей. Мари смотрела на это без спешки, позволяя глазам цепляться за простые вещи: пастуха у дороги, мельницу на холме, стаю птиц, которая взмыла из жёлтой травы, когда колёса кареты слишком резко вошли в поворот. Она молчала почти всю первую половину пути, и тишина в карете была не тяжёлой, а осторожной, как это бывает рядом с людьми, которые не нуждаются в постоянных словах, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Леонард сидел напротив. Он сначала разбирал бумаги, которые взял с собой, потом отложил их, видя, что читать в движущейся карете неудобно, и просто смотрел на дорогу, иногда — на Элиана, иногда — на Мари. Он не мешал ей думать. Это в нём ей нравилось уже давно, хотя она не формулировала эту мысль вслух даже самой себе. Он не влезал в тишину, не требовал объяснений, не спрашивал о чувствах тогда, когда слова всё равно ничего бы не дали. Но в какой-то момент именно он эту тишину и нарушил, сделав это так естественно, будто продолжал разговор, начатый вчера. — Я всё ещё думаю о северной партии мано-аккумуляторов, — сказал он, опираясь локтем о подлокотник. — После твоих замечаний я пересмотрел схему внутреннего распределения потока. Проблема, скорее всего, была не в самих кристаллах, а в том, как мастера выстраивали внутренний контур. Мари перевела взгляд с окна на него. Разговор о работе был как знакомая тропа: надёжная, ровная, безопасная. — Они сжимали поток слишком рано, — ответила она почти сразу. — Я подумала об этом ещё в кофейне, когда ты упомянул перегрев. Если накопитель замыкает внутренний контур до того, как энергия успевает выровняться, она начинает сама себя разрушать. Леонард коротко кивнул. — Именно к этому выводу я и пришёл. Но мне не нравится, что мы увидели ошибку только после сборки. Это значит, что схема недостаточно защищена от чужой небрежности. Мари легко погладила край плаща там, где под ним дышал Элиан. — Схема и не должна быть защищена от любой небрежности. Иначе она станет слишком громоздкой. Но можно добавить промежуточный буфер. Малый, сменный. Тогда если мастер допустит ошибку, сгорит не вся система, а только буферный узел. Леонард чуть наклонил голову. — Это удорожит производство. — Незначительно, — ответила она. — Зато снизит процент брака. И позволит продавать их с большей гарантией. Он задумался, и она почти видела, как в его голове перекладываются цифры, допуски, сроки, производственные цепочки. — Если считать в долгую, ты права, — сказал он спустя несколько секунд. — Мы потеряем на первой партии, но выиграем на доверии рынка. Мари слабо усмехнулась. — Башня и так любит доверие рынка больше, чем половину своих исследователей. — Башня любит устойчивость, — спокойно поправил Леонард. — А доверие рынка — один из её видов. Она посмотрела на него чуть внимательнее. — Ты говоришь о Башне так, будто это не место, а организм. — Иногда мне кажется, что так и есть, — ответил он, и в его голосе мелькнуло что-то близкое к усталой иронии. — Очень прожорливый, требовательный и крайне капризный организм. Мари чуть улыбнулась. Не широко, но достаточно, чтобы Леонард это заметил. Он тоже не стал делать из этого события. Просто продолжил: — А с мано-протезами ситуация хуже. Там уже не только производство, там нужен пересмотр самой логики связи между металлом и телом. Мари опустила взгляд на мальчика, потом снова подняла его на Леонарда. — Нет. Логика верная. Связь должна оставаться полуживой. Но металл нельзя вести напрямую на нервный отклик, пока нет промежуточного адаптера. Люди пытаются заставить протез слушаться, как слушается родная рука. Это невозможно. Нужно не копировать тело, а договариваться с ним. Леонард улыбнулся на этот раз отчётливее. — “Договариваться с телом”, — повторил он. — Ты говоришь о магической инженерии так, как другие говорят о воспитании детей. Мари хотела ответить сразу, но осеклась. Слово “дети” отдалось внутри неожиданно ясно. Её взгляд снова опустился на Элиана. Он всё ещё спал, и его пальцы по-прежнему держали ткань её рукава. — Возможно, это одно и то же, — сказала она тише, чем собиралась. В карете ненадолго воцарилась другая тишина — не пустая, а наполненная мыслями, которые никто не спешил озвучивать. Леонард посмотрел на ребёнка, потом на неё, и его взгляд стал мягче, но он не стал развивать эту тему. Вместо этого он спросил: — Ты уже думала, как перестроишь дом? — Зачем? — У тебя теперь ребёнок. И, вероятно, через пару месяцев половина мастерской будет разобрана на части из естественного детского любопытства. Мари чуть приподняла бровь. — Если он попробует разобрать мой рабочий стол, я переживу это хуже, чем навал монстров. — Нет, — заметил Леонард спокойно. — Навал монстров ты пережила более хладнокровно. Она невольно усмехнулась снова. — Возможно. Он чуть подался вперёд. — Я могу прислать мастеров из Башни. Не для перестройки всего дома, а чтобы обезопасить нижний этаж. Углы, инструменты, печь. И сделать отдельное пространство наверху, если захочешь. Мари на секунду задумалась. Предложение было разумным. А разумные предложения она уважала всегда. — Если не будет лишнего шума и десятка чужих людей сразу, — сказала она. — Тогда да. — Сделаю, чтобы было двое, максимум трое, — ответил он. — И Ивона, думаю, проследит, чтобы они не перевернули дом вверх дном. — Ивона проследит, — согласилась Мари. На некоторое время разговор снова стих, но теперь тишина уже была другой — более тёплой, мягкой, словно сама карета подстроилась под их ритм. Мари вернулась взглядом к окну. За стеклом дорога стала шире, и это означало, что до столицы осталось меньше, чем казалось утром. Дальше пошли знакомые приметы: сторожевые столбы с гербом Элиариума, ухоженные поля, водяная мельница с красной крышей, первые патрули на хороших лошадях. Чем ближе был Лиарент, тем плотнее становился поток людей на дороге: крестьянские повозки, ремесленники, мелкие купцы, одиночные всадники и посыльные. Мир снова сгущался вокруг неё, и Мари заметила, как плечи сами собой становятся чуть напряжённее. Столица всегда требовала от человека больше присутствия, чем он хотел ей отдавать. В какой-то момент Элиан проснулся. Он не дёрнулся и не вскрикнул, как это бывает у детей после плохих снов. Просто медленно открыл глаза, несколько секунд смотрел в пространство, будто вспоминая, где находится, а затем перевёл взгляд вверх. На неё. — Мы ещё едем? — спросил он сонно. — Да, — ответила Мари. — Долго? — Уже нет. Он помолчал. Потом, всё ещё не до конца проснувшись, чуть сильнее прижался к ней щекой и тихо сказал: — Хорошо. Леонард, сидевший напротив, сделал вид, будто смотрит в окно, но она заметила, как на мгновение смягчилось его лицо. Элиан сел ровнее и уже осознанно посмотрел на него. — А ты тоже будешь с нами жить? Вопрос прозвучал так внезапно, что даже Мари на секунду растерялась. Леонард, впрочем, среагировал быстрее. — Нет, — сказал он с редкой для него мягкостью. — Я живу в Башне. Мальчик нахмурился, как будто пытался представить, как вообще можно жить в Башне постоянно. — Это скучно? Мари невольно опустила взгляд, чтобы скрыть улыбку. Леонард чуть выдохнул, словно сдерживая ту же реакцию. — Иногда, — признал он. — Но там много работы. Элиан подумал и после короткой паузы выдал: — У мамы тоже много работы. Но у неё есть феи. Это, наверное, не скучно. Мари почувствовала, как внутри у неё всё на мгновение замерло. Он сказал это естественно. Так, будто слово давно уже заняло своё место. Мама. Леонард не стал смотреть на неё слишком пристально, и за это она была ему благодарна. Он только кивнул мальчику и сказал: — С феями, полагаю, действительно интереснее. К тому моменту, когда карета приблизилась к внешним вратам Лиарента, небо уже начинало окрашиваться в более глубокий золотой цвет. Столица встретила их тем же, чем встречала всегда: движением, шумом, запахами выпечки, металла и камня, голосами десятков людей и существ разных рас, снующих между повозками и воротами. Для Мари это всё ещё было слишком много, но теперь у неё был ориентир. Дом. Ивона. Мастерская. И ребёнок, который сидел рядом и разглядывал всё с таким удивлением, будто мир только сейчас начал существовать по-настоящему. Стража у ворот быстро узнала Леонарда и пропустила карету без задержки. Однако едва они проехали внутрь, как к ним уже спешил посыльный в тёмно-синей форме дворца. Он выглядел так, будто ждал их не меньше часа и теперь боялся, что опоздает сказать важное. Карета остановилась. Леонард приоткрыл дверь. — Лорд Эвермонт, госпожа Мари Дорвиль, — произнёс посыльный, слегка поклонившись. — У меня приказ из дворца. Через три дня вас обоих ожидает Его Императорское Величество назначил вам аудиенцию на полдень. Леонард взял запечатанное письмо, быстро пробежал взглядом по печати и кивнул. — Принято. Посыльный отступил, снова поклонился и ушёл так же быстро, как появился. Внутри кареты на несколько секунд стало тихо. Элиан посмотрел сначала на письмо, потом на Мари. — Аудиенция — это страшно? Мари чуть выдохнула. — Скорее утомительно, — сказала она. Леонард сложил письмо и убрал его во внутренний карман. — Это значит, что у тебя будет три дня, чтобы отдохнуть, — сказал он, обращаясь к ней. — И ещё три дня, чтобы морально подготовиться к тому, как сильно тебе не понравится внимание дворца. — Ты говоришь так, будто сам его любишь, — заметила она. — Я люблю только ту часть дворца, где можно быстро закончить разговор и уйти, — ответил он. Она повернулась к окну. За стеклом уже мелькали знакомые улицы столицы, и в этом было что-то удивительно устойчивое. Мир менялся. Она менялась. Рядом появился Элиан. Впереди была аудиенция, новый статус, новые обязательства. Но пока что у неё были только дорога, столица за окном, мальчик рядом и тихое осознание, что следующая глава её жизни уже началась, даже если она ещё не успела придумать ей название.