renegade again

      Скрестив руки на груди, Чимин стоит спиной к панорамному окну и, опустив голову, пытается не слушать разговор отца с главой другой территории. Ему от этого не то чтобы отвратительно — он не может поверить в то, что встреча вообще состоялась не только из-за бесполезного желания отца, но и с одобрения других глав в Догмэре, которые почему-то решили поддержать идею брака с последующим слиянием территорий.       Это невозможно.       Этого не должно было произойти в криминальном городе, где территории никогда не должны были объединяться с момента создания — они всегда должны оставаться автономными ради безопасности и сохранения нейтралитета. Но теперь они сидят в тёмном кабинете для переговоров и решают вопросы о слиянии Доков, которые отвечают за оружие, контрабанду, наркотики и рейды, с Красной Зоной — казино, клубы и проституция?       Как они вообще дошли до этого?       — Чимин, — спокойно зовёт отец, поворачиваясь к нему, — сядь рядом.       — Смысл?       — Сядь, — цедит сквозь зубы мужчина.       Чимин сглатывает и подходит к длинному столу, садясь на стул рядом. Закинув ногу на ногу, он кладёт руки на подлокотники и переводит взгляд на мужчину напротив, который всё это время только молчал и слушал отца с его бесконечно долгим монологом. О том, как их дети могут поучиться друг у друга терпению, методам работы и стать немного ближе до входа в Совет, состоящий из глав территории и решающий всё в самом городе. Как их территории только выиграют от этого слияния, ведь для казино всегда нужна охрана, а они могут предоставлять раз в месяц хорошие партии с оружием по хорошей цене и без наценки за сложность. Как в клубах можно продавать их наркотики и отдавать всего тридцать процентов от прибыли товара, который они получат бесплатно.       Эта свадьба с последующим слиянием нужна им двоим: одному — ради прибыли, а второму — ради того, чтобы успеть отвести свою дочь к алтарю и подарить ей последний танец, пока рак его не убил окончательно.       Отец даже не думает о том, что ему откажут в очередной раз и тогда нужно будет опять менять план.       Им сейчас нужно думать о том, кого можно временно поставить во главу Доков и как им правильно управлять из тени, чтобы избежать позора и не показать, что территория стала слабой из-за потери главы. И уже дальше рассчитывать риски, придумывать историю для нового члена семьи и обучать его хоть каким-то основам оружия, держа его на короткой цепи и не давая возможности думать о себе слишком много. И только потом переходить к языкам, ведь большинство их клиентов выбирает разговаривать с главой или его правой рукой исключительно на родном, считая, что это лучшее проявление уважения, когда с ними проводят переговоры без переводчиков.       Именно из-за этого они практически не теряют клиентов, торгуя оружием в обе стороны во время любых политических конфликтов.       Нужно же уважать тех, кто готов убить за свою правду, и брать с них деньги — опять же — с уважением и благодарностью, которой почему-то не хватает в Догмэре и за его пределами.       — Твоя дочь бесполезна для моей семьи, — подняв руку, неожиданно говорит мужчина.       Чимин только из-за этой фразы отвлекается от собственных мыслей и перестаёт качать ногой.       Блять.       Они знают об этом.       — Не говори так, Намджун, — отец ставит локти на стол и проводит ладонями по лицу. — Я не хочу этого слышать именно от тебя.       — Будь благодарен, Сокджин, я с тобой сейчас честен, как единственный друг в совете. То, что ты предлагаешь, — это самая невыгодная сделка в истории Догмэра, потому что твоя дочь с тридцатью процентами от прибыли Доков…       — Намджун, она просто ребёнок, — перебивает отец, — не говори так о ней.       — Тебе все отказали, — продолжает давить Намджун. — Я прав?       — Да.       — Что ты им предлагал?       — То же самое, что и тебе, — Сокджин шумно выдыхает, опуская голову. — Если Чимин и сможет выжить здесь и решить все вопросы, то дочь…       — Понимаю, — кивает Намджун. — Я всё это прекрасно понимаю, но зачем мне это? Что твоя дочь может дать Красной Зоне? Она разбирается в оружии, как твой сын? Она умеет контролировать территорию, как ты? Что она умеет, Сокджин?..       Опустив голову, Чимин дальше не слушает, потому что это не имеет смысла, как и весь разговор.       Потому что все прекрасно понимают, что Доки могут потерять всё своё влияние среди остальных территорий только из-за двух факторов, которые никто не смог проконтролировать, — здоровье отца и возраст наследника.       Чимину нет и тридцати — ему двадцать пять, и все его знания, достижения, навыки, стратегии и одобрения — это просто бесполезные и никому не нужные ступени, по которым может подняться любой человек в Догмэре до тридцати лет ради того, чтобы встать главой территории. И даже если отец его сможет поддержать, придерживаясь изначального плана, который они придумали вместе шесть лет назад, им всё равно нужно время. Сестре двадцать семь, а отец просто не сможет прожить ещё три года, как бы он ни старался следовать указаниям врачей в закрытых клиниках. Ему остался максимум год, если не полгода.       У них слишком мало времени.       Нужно что-то придумать, пока не стало слишком поздно.       Им нужно сейчас искать временного главу, а не сидеть здесь, пытаясь договориться с главой Красной Зоны.       — …разве твоего сына не одобрил Иуда?       Чимин задерживает дыхание и, сжав пальцами подлокотники, поднимает голову.       Откуда он это знает?       — Я заберу твою дочь, но… — Намджун подаётся вперёд, наклоняя голову в сторону. — Ты отдаёшь вместе с ней своего сына.       — Что? — Сокджин замирает, бегая взглядом по спокойному лицу напротив.       — Отдай мне Левиафана, которого одобрил Иуда. А я буду управлять Доками пять лет, пока ему не исполнится тридцать. Согласен?       Нет, этого нельзя допустить.       Чимин сжимает челюсти, чувствуя привкус крови во рту, и резко переводит взгляд на отца, который по какой-то странной причине продолжает сомневаться и перебирать пальцы.       Ему нужно отказаться, потому что иначе это будет самая настоящая катастрофа. Если они пойдут на этот шаг, то могут полностью потерять Доки, власть над ними, доход с них, постоянных клиентов и уважение не только со стороны своих людей, но и посторонних. Никто не станет покупать оружие, которым пользуются шлюхи, и уважать тех, кто это продаёт, — это сможет понять даже ребёнок, никак не участвующий в этом бизнесе.       Вот только отец думает слишком долго для того, кто должен отказаться.       — Ты не можешь так поступить со мной, Намджун! — крикнув, Сокджин резко подрывается, ударяя кулаком по столу. — Его убьют в тот момент, когда узнают, что глава Догмэра одобрил его! Ты это понимаешь?       Чимин выдыхает, расслабляя плечи, и почти успокаивается из-за слишком долгого молчания отца.       Верно.       Он должен отказаться.       — Только в Совете и на твоей территории знают, что твой сын — это Левиафан и возможный наследник города, а для остальных, — Намджун медленно поднимается, упираясь ладонями в стол, — он никто. Пустое место!       — Его убьют.       — Нет, и ты сам знаешь эти правила. На моей территории и в моём доме его никто не тронет без моего разрешения, как и на другой территории. Совет никогда не согласится убить того, кого одобрил Иуда!       — Хватит прикрываться им, — Сокджин качает головой, потирая пальцами переносицу. — Он не поможет моему сыну, когда твои решат убить его ради того, чтобы управлять городом!       Иуда, как глава города, и правда не сможет ему помочь спустя пятнадцать лет после их первой и последней случайной встречи.       В тот день Чимин впервые вместе с отцом выехал за пределы Доков ради того, чтобы ему дали имя как одному из представителей клана, который позже будет работать на свою семью. Но из-за того, что глава города постоянно находился в церкви и практически ни с кем не встречался из-за своего сложного характера, маленького Чимина отправили в сад на заднем дворе, пока старшие представители решали этот вопрос.       Вот только ни он, ни его отец, ни остальные даже не могли подумать, что там будет Иуда.       Может, это был знак судьбы. Может, случайность, которая могла уничтожить через несколько лет весь Догмэр из-за того, что Иуда, посмотрев на маленького Чимина, спросил про его территорию, а потом молча забрал его к себе на три месяца, предупредив отца через своих людей.       И если за пределами города это преступление, то в Догмэре, где тебя забирает сам глава, — это самое настоящее благословение.       По возвращении никто даже не думал спрашивать у Чимина, что именно с ним произошло. Это считалось неуважением не только к главе, но и к территории, которую выбрали. Да и он сам, если честно, не хотел рассказывать о том, что с ним произошло за это время, но не из-за того, что это было что-то ужасное.       Нет, это было что-то другое.       С ним обращались как с любимым и единственным сыном. Читали ему книги, учили итальянскому, потому что Иуда любил этот язык и страну, но никогда не объяснял причину — просто ставил очередную пластинку и садился в кресло, наливая себе вино. И каждый раз, спустя несколько бокалов, всегда брал Чимина за ладони и учил танцевать, не обращая внимания на то, что тот каждый раз наступал ему на ноги. Только смеялся и повторял, что каждый уважающий себя партнёр должен станцевать с тем, кого он любит.       А на вопрос о том, что такое любовь…       Иуда отвечал, что не знает.       Вот только в такие моменты он выглядел настолько грустным, что Чимину становилось по-настоящему стыдно. Глава же не должен грустить из-за подобной мелочи — у него есть уважение каждого в этом городе, все готовы отдать последнее и даже больше ради того, чтобы стоять рядом с ним, и за него люди могут убить, не задавая вопросов. Он и есть Догмэр, позволяющий всем чувствовать себя нормальными людьми, а не мусором, недостойным жизни из-за своего выбора.       Даже спустя пятнадцать лет Чимин так и не понимает причины той грусти, но, может, так даже лучше. Если бы он узнал, то уничтожил бы её, чтобы глава города, который был к нему добр, больше никогда не выглядел грустным. Не самая лучшая благодарность, конечно же, но она была бы от всего сердца уже двадцатипятилетнего парня, которому и правда пригодились танцы, итальянский и подаренное имя.       — Не смей о них так говорить! Мои сыновья порядочные люди, которые понимают, что семья всегда стоит на первом месте. В них есть уважение, — Намджун поднимает руки и, убирая их за спину, отворачивается, запрокидывая голову, — которое я воспитывал в них всю жизнь.       — Мой сын обязан попасть в Совет.       Чимин мажет языком по нижней губе, качая головой, и всё-таки понимает, что отец прямо сейчас согласится.       Он почти на грани.       — Три года, Сокджин, и он попадёт в Совет с моим младшим сыном.       Чимин закрывает глаза.       — Хорошо.

Блять.

Это катастрофа.

Ему нужно попросить прощения у того,

кто назвал его наследием города.

      — Я похожа на невесту?       Этот вопрос заставляет Чимина медленно открыть глаза и, закинув ногу на ногу, посмотреть на сестру в кружевном свадебном платье через зеркало. Она выглядит потерянной и слишком зажатой для той, кто сегодня с четырёх утра ходил по семейной резиденции и постоянно спрашивал об отбытии. Ей нужно было точно знать время, чтобы не опоздать и успеть сделать все дела, которые уже к восьми утра не имели смысла из-за того, что жених не захотел встречать её в своём доме и познакомиться нормально, а не по фотографии. Ведь они изначально договаривались о том, что у них должна быть личная встреча на два часа, где они обсудят все возможные проблемы в семейной жизни и то, что теперь в их доме будет жить не только она, но и сам Чимин.       Хочется сказать, что он просто избалованный ублюдок, но за это его сразу же выгонят из этого дома.       Именно из-за этого Чимин выбирает молча улыбаться и кивать двум вьетнамкам из прислуги, которые совершенно не понимают корейского и только мычат, поправляя причёску и платье сестры.       Ему, если честно, всё ещё сложно себя контролировать после последнего разговора по поводу свадьбы, но он правда пытается не срываться на всё, что попадёт под руку.       Вот только его хорошее поведение — последний месяц он исправно выезжает на встречи, решает вопросы с поставками, устраняет проблемы и не разговаривает с отцом — не отменяет того факта, что сегодня свадьба в резиденции Красной Зоны, слишком отличной от их дома. Территория, где живут все члены семьи, намного больше, а точнее, их трехэтажный дом, где всё выполнено в светло-бежевых оттенках: мраморные полы, светлые стены с картинами, искусной лепниной и панорамными окнами, высокий потолок с огромными люстрами и вычурными росписями.       Здесь всё настолько слишком, что Чимин хочет выколоть себе глаза.       Лишь бы не видеть этого всего и не чувствовать кожей, что он здесь уже лишний.       Особенно в этой выделенной специально для сестры комнате, в которой ей поставили зеркало во весь рост и круглый подиум напротив, чтобы её смогли нормально подготовить к свадьбе.       — Брат? — ещё раз зовёт она, трогая кружево на шее и пытаясь улыбнуться.       — Ты и есть невеста, — на выдохе отвечает Чимин и поднимается с кресла. — Ты слишком много думаешь, Суджин, — он подходит к ней и поправляет кружево на открытой спине.       — Мне страшно, — она резко разворачивается к нему, и вьетнамки сразу всё понимают, оставляя их одних в комнате.       — Почему? Я же буду рядом с тобой в счастливой рубашке, которая тебе нравится, — убирая руки в карманы чёрных брюк, Чимин пожимает плечами, цепляясь взглядом за леопардовый узор рубашки.       — Это тебе она нравится, а не мне, — Суджин качает головой. — Меня беспокоит другое, если честно.       — Говори.       — Ты видел его? — сестра цепляется пальцами за лацканы и заставляет Чимина нагнуться. — Он такой же красивый, как на фото, или лучше? Хотя зачем я это спрашиваю… — она отпускает Чимина, делая шаг назад и отворачиваясь. — Если он на фото красивый, то в жизни тем более. Верно?       — Суджин…       — У нас же с ним всё получится? Нет, не надо так говорить, — Суджин пытается спуститься с высокого подиума, приподнимая подол платья, но у неё получается только в тот момент, когда Чимин подаёт ей руку. — У нас всё будет хорошо. Я буду хорошей женой, — она продолжает кивать и тараторить, — буду готовить, убирать и делать всё, что он скажет.       — Всё будет, но запомни, — Чимин шумно выдыхает и запрокидывает голову, — если что-то произойдёт, молчи и делай, как я говорю.       — Ты опять? — Суджин слабо ударяет его по плечу ладонью. — Я же просила тебя, — ударяет ещё раз, — хотя бы сегодня будь моим братом, — ударяет третий раз.       — Больно, — цокая языком, Чимин потирает плечо.       — Правда?       — Нет, — быстро отвечает он, показывая язык. — Просто пообещай, что будешь держаться рядом со мной, пока мы на территории Красных.       — Обещаю, — Суджин кивает и осторожно обнимает Чимина за шею, словно пытается извиниться за что-то.       — Всегда, — он не двигается, понимая, что она никогда не сможет избавиться от этой привычки.       — Всегда, младший брат, всегда.       И это единственное обещание, которому верит Чимин, смотря в одну из камер в углу комнаты невесты. Пусть смотрят, пока могут, — чуть позже он найдёт все слепые зоны ради собственного спокойствия, ведь всё должно быть по-другому. Если бы не их отец и этот контракт, они сейчас не стояли бы под камерами, а сидели бы в саду матери и пили чай, занимаясь своими делами. Суджин опять читала бы свои любовные романы, комментируя каждый диалог персонажей, и улыбалась, спрашивая о том, когда у неё будет что-то подобное. А Чимин опять говорил бы, что всё обязательно будет, если она перестанет отвлекать его от работы.       Но она всё равно будет говорить.       А он всё равно будет отвлекаться и повторять про себя в тысячный раз, что, если честно, ей можно делать всё, что захочется.       Суджин ведь заслуживала и заслуживает целый мир, который находится за пределами Догмэра, как главная драгоценность семьи. Мягкая, наивная и яркая отцовская любимица с красной помадой, любящая выделяться среди представителей Доков лёгкой одеждой, вежливостью и добротой к каждому нуждающемуся в помощи. И ей плевать, кто это будет — побитая собака или наёмник, — она будет за ними ухаживать одинаково, пытаясь аккуратно обработать каждую рану.       Она — папина гордость и человечность младшего брата.       Она — Оружейная Принцесса и наследница Доков, которая не сможет отличить лёгкий «ТТ» от тяжёлого «Desert Eagle».       Она — слабость, которую выворачивает каждый раз, когда младший брат возвращается с неудачных сделок и воняет кровью. Позорище, которое не может запомнить разницу между разрывными патронами и зажигательными, но она знает своё место, понимая, что от неё требуется быть только хорошей дочерью и женой — и всё.       С остальным будут разбираться другие, пока Суджин будет терпеть, закрывая глаза на тех, кто стоит за её спиной.       Чимин делает шаг назад и, протянув руку, предупреждает её о том, что им пора выходить.

✠ ✠ ✠

      Свадьбы в Догмэре всегда начинаются вечером, а их продолжительность зависит от территории — где-то неделю, где-то три дня, где-то до самого рассвета. В Красной Зоне они длятся буквально до одиннадцати вечера, из которых час выделяется на саму церемонию с обменом клятв и церковные условности. Потому что даже таким, как они, нужно иногда верить в Бога, чтобы успокоить душу и покаяться за ошибки, совершённые из-за чужой глупости.       Бог ведь простит их.       Он всегда прощает, потому что они раскаиваются в содеянном, но продолжают, ведь по-другому не умеют.       Намджун аккуратно садится на стул в первом ряду рядом со старым священником, который молится с самого начала, когда всех гостей пригласили в сад на заднем дворе семейной резиденции. Он шумно выдыхает, пытаясь понять, точно ли всё выглядит идеально, или он зря потратил две недели на подготовку, заставив своих людей выровнять газон и подстричь кусты с деревьями до идеально прямых линий, высадить белые гортензии около дома, потому невеста их любит, сделать на заказ огромную стеклянную арку из стекла и живых цветов, расставить стулья в две ровные колонны по десять рядов, которые разделяет не только белая дорожка, но и отношение к семье. С одной стороны — люди с Доков, а с другой — Красная Зона.       И всё для того, чтобы избежать лишних глаз и разговоров в своём доме хотя бы сегодня. Вот только они всё равно разговаривали, сначала тихо, потому что боялись и присматривались друг к другу, потом громче из-за того, что жених так и не появился, а потом — снова тишина, когда люди Намджуна поняли: у людей Доков с собой оружие. И обосновали они это как «предупреждение» для тех, кто осмелится открыть рот в сторону невесты, пока здесь нет главы.       Предупреждение на свадьбе.       Символично.       Намджун закрывает глаза и, скрещивая руки на груди, качает головой. Ему было бы спокойнее, будь здесь Сокджин, ведь они, одногодки, знакомы почти тридцать лет, оба имели семьи, которых, если честно, никогда не хотели. Вот только Сокджин предпочёл быть верным семьянином, всегда выбирал жену, оставался верен ей до самой смерти и никогда даже не задумывался о том, чтобы назвать её необразованной идиоткой или ударить за то, что лезет под шкуру, когда не надо. Только защищал, помогал и запрещал другим людям её обсуждать, считая это проявлением неуважения не только к ней, но и ко всем Докам. Идеальный муж и отец, который в молодости прыгал из одной койки в другую, объясняя Намджуну, что ограничивать себя сейчас настолько тупо, что проще выстрелить себе в голову.       Сокджин в молодости был лучшим, что Намджун встречал за все свои пятьдесят пять лет.       Больше таких людей он никогда не видел и больше не увидит, потому что тот, кто всегда пах вишнёвыми сигаретами, теперь воняет смертью.       Намджун чувствует, как священник поднимается с места и говорит, что присмотрит за невестой. Ему на это даже ничего не отвечают, а только садятся на этот же стул. Намджун уже знает, кто это, ведь сын Сокджина, хоть и пахнет по-другому, но ощущается почти одинаково — такой же опасный и холодный.       — Как понимаю, ты тоже с оружием, верно? — приоткрыв один глаз, тихо спрашивает Намджун.       — Возможно, — широко расставив ноги, Чимин поправляет пиджак и специально показывает контуры кобуры. — Где жених?       Похожи.       Очень.       Настолько, что Намджуну кажется, что ему снова двадцать пять и он случайно встретился в коридоре с тем, кто никогда не задаёт лишних вопросов. Только брошенные по факту односложные фразы, не дающие ложную надежду на продолжение разговора о более личном — здоровье, делах, о том, когда они смогут поговорить в следующий раз.       — Сын скоро будет. Пусть она посидит немного, пока он не пришёл, — Намджун кивает на Суджин, стоящей рядом со священником с опущенной головой и дрожащими руками. — С ней всё будет в порядке?       Намджун спрашивает ради галочки и вежливости — эта бесполезная девчонка его никогда не беспокоила. Она слишком похожа на свою мать, которая стала женой Сокджина из-за случайности — удачно легла под пьяного и до ужаса принципиального наследника в притоне, продав не только свою девственность, но и тело тому, кто всегда был слишком мягок, когда дело касалось женщин.       Дочь Сокджина с самого рождения воняет слабостью.       И это раздражает.       — Надеюсь, — честно признаётся Чимин и, положив локоть на спинку стула, оборачивается в сторону выхода в сад, по-странному долго зависая. — Да вы издеваетесь?..       Это единственный более-менее приличный вопрос, который прямо сейчас может задать Чимин, ведь то, что он видит прямо сейчас, — это самый настоящий пиздец.       По дорожке между двумя колоннами гостей медленно идут двое — парень в чёрных брюках и полностью расстёгнутой рубашке с растрёпанными волосами, которого качает из стороны в сторону, а второй в белом костюме придерживает его под локоть. Они даже не обращают внимания на гостей и то, как после них остаются чёрные следы на идеально белой дорожке. Они просто идут прямо к арке, разговаривая о чём-то шёпотом. Терпение Чимина почти лопается в тот момент, когда они доходят до Суджин, которая вздрагивает и делает шаг назад, когда напротив неё встаёт это животное и не может хотя бы одну чёртову минуту нормально постоять на одном месте.       Она не понимает, что здесь происходит.       Он не понимает, что здесь происходит.       Доки не понимают, что это за цирк уродов.       Никто не понимает, что здесь происходит, кроме Намджуна и тех, кто относится к Красной Зоне. Они выглядят слишком спокойными для всего этого цирка и продолжают курить, обсуждая выпивку, свои дела и то, что сегодня будет в меню во время банкета. Им плевать на этот позор, словно они с самого начала знали, что всё будет именно так. Из-за этого Чимин чувствует, как ему хочется убежать, бежать до самых Доков, не обращая внимания на выплюнутые лёгкие, переломанные рёбра и то, что он готов оставить Суджин здесь одну только ради того, чтобы прыгнуть в море и исчезнуть.       Вот только вставать с места прямо сейчас нельзя.       Ему нельзя этого делать — ему обязательно нужно терпеть этот позор и ждать, хотя ему этого не хочется, ведь жених в чёрном выглядит отвратительным и уже раздражает его настолько сильно, что хочется прострелить ему колени и заставить ползать, извиняясь за своё поведение.       Цокнув языком, Чимин медленно поднимает согнутую руку в локте, когда слышит слишком родной и знакомый звук перезарядки пистолета. А затем наклоняется немного вперёд и, смотря на своих людей в соседней колонне, прикасается указательным пальцем к губам.       Нельзя.       Молчать и не двигаться, пока он не даст команду.       Его люди сразу же всё понимают, кивают и осторожно убирают оружие — кто-то за спину, за ремень, кто-то — обратно в кобуру, кто-то просто опускает вниз, оставляя его между ног, и вытаскивает магазин, чтобы не было лишних вопросов. Недвузначный жест не понимает только Суджин, которую так и не смогли этому научить — она была просто необучаемой десять лет назад, а сейчас уже никто не хочет тратить своё и чужое время, которого и без того слишком мало. Им всем нужно думать о себе и о том, кто ими будет управлять после Сокджина.       Их устраивает младший наследник.       Они пойдут за ним, будут защищать его первым, если что-то пойдёт не так, и даже готовы, если честно, принять наказание за это, ведь их глава постоянно повторяет, что спасать первоначально нужно именно Суджин, а не Чимина. Но зачем им защищать ту, кто может только постоянно глупо улыбаться, заикаться и спрашивать о том, как их настроение? Зачем, если за её спиной стоит тот, кто может указать на ошибки, кто знает их слабые места и просит их быть внимательными, если они не хотят сдохнуть и опозориться из-за того, что среагировали слишком поздно?       Лучше они умрут за него, чем за неё.       Умирать всегда нужно за сильных, кто осознаёт собственную ценность, а не за слабых, кто готов расплакаться из-за мелочи.       Это вопрос выживания.       — Дорогие братья и сёстры, — привлекая внимание всех гостей, начинает пожилой священник, — мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух семей, — он останавливается на секунду, замечая, как парень в белом стоит за спиной жениха и что-то тихо говорит ему на ухо. — Сегодня перед Богом и перед людьми соединяются два рода, два имени, две судьбы, которым отныне идти…       — Ближе к делу, — потирая шею, просит жених, смотря пустыми глазами на Суджин, которая сразу же вздрагивает и жмурится.       — Да, конечно, — кашлянув в кулак, священник натянуто улыбается. — Согласны ли вы, Чонгук, наследник Красной Зоны, которому главы Догмэра дали имя Святой, взять в жёны Суджин, единственную Принцессу Доков, любить…       — Ага, — Чонгук резко перебивает и усмехается, когда слышит смех своих людей.       — Согласны ли, — священник переводит взгляд на покрасневшую Суджин, — вы…       — Да, — слишком тихо отвечает она, склоняя голову.       — Пожалуйста, повторите громче.       Чимин резко переводит взгляд на священника и, сжав челюсти, отрицательно качает головой, потому что прекрасно понимает, как и все остальные люди с Доков, что Суджин не сможет повторить громче.       Ей страшно.       Она трясётся и делает всё, чтобы не сбежать отсюда.       Потому что весь сегодняшний день, который она ждала целый месяц, смотря на фотографию своего жениха, просто испорчен его поведением, отношением и внешним видом. Все её мечты о том, как она встретится с ним, поговорит, прочувствует его тонкую душу, скрытую под искусственной жестокостью и злостью, и наконец-то станет единственной, кто сможет увидеть его чувственность, мягкость и доброту, оказались похоронены заживо. Суджин правда думала, что он почувствует к ней что-то с первого взгляда, но сейчас, когда она смотрит на то, как будущий жених убирает руки в карманы брюк, запрокидывает голову и даже не думает о том, чтобы посмотреть на неё, ей становится, если честно, очень больно.       В книгах ведь всё описывали иначе.       Там всё было по-другому.       Он должен был посмотреть на неё хотя бы на секунду дольше обычного, понять, что она отличается от остальных.       А он не смотрит.       Может, ему нужно чуть больше времени?       Да, скорее всего.       Ей нужно просто ещё немного подождать, и всё обязательно наладится.       — Что ж, — священник медленно закрывает Библию. — Раз главное сказано, позвольте мне, старику, добавить кое-что от себя, — он наклоняется к Суджин, кидая взгляд на Чимина, который кивает, позволяя ему говорить. — Суджин, дитя моё, ты сегодня сказала «да» так тихо, что я едва расслышал. А жаль, потому что в этом «да» была вся твоя сила, — он сжимает её плечо пальцами. — Та, что прячется за тишиной. Помни, что за каждым великим главой территории изначально стояла та, которая умела молчать, когда надо, и говорить, когда молчать уже нельзя. Твой отец, глава Доков, — мужчина чуть повышает голос, чтобы это смогли услышать все, — он не за тем тебя растил, чтобы ты боялась поднять глаза. Он растил тебя для того, чтобы ты стала той, кто остановит войну одним своим взглядом.       Красная зона замолкает, понимая, что старый священник прав.       Доки намного опаснее остальных территорий. И это не только из-за поставок оружия, но и их жёстких методов работы и сумасшедшего самоконтроля. Они являются самыми настоящими солдатами, которыми сто процентов мог бы гордиться тот, кто изначально решил создать город. Он ведь был бывшим военным, который позже стал террористом, а Доки — его прямо наследие, пропитанное законами армии настолько, что они до сих пор используют жесты для общения, слепую веру к главе и тому, кто его заменяет, и воняют войной настолько, что можно задохнуться.       Именно это пугает.       Их решимость умереть пугает.              — Объявляю вас мужем и женой во славу Догмэра, — перекрестив их обоих, священник опускает голову, повторяя в тысячный раз то, что должен услышать каждый на свадьбе в этом городе. — Живите долго и помните, что всем нам нужно знать своё место.       Чонгук усмехается — ему не нужна эта женщина напротив.       Суджин поджимает губы, смотря на белый свадебный букет, верит, что мужчина напротив её всё-таки полюбит со временем, когда узнает лучше.       Чимин, смотря на всё это, понимает только одно: это не свадьба, а позор, который невозможно будет уничтожить даже в следующей жизни.       А Намджун, сидящий рядом, мягко улыбается и встаёт со своего места, приглашая всех в дом ради банкета.

✠ ✠ ✠

      Чимин не выдерживает всё это позорище уже через час и, извинившись перед разбитой Суджин, которую в сотый раз просит не думать о лишнем и быть спокойной, выходит на улицу, держа в руках стакан с выпивкой. Телефон в кармане расстёгнутого пиджака продолжает вибрировать, но Чимин даже не обращает внимания, потому что единственный, кто ему может позвонить сейчас, — это отец из больницы. Пусть лучше думает о том, как все веселятся на этом великом празднике жизни, который должен быть у женщины только один раз и навсегда, как обычно это и бывает в Доках.       Выдохнув и поставив стакан на лавку, Чимин упирается локтями в колени и закрывает ладонями лицо, пытаясь в очередной раз успокоиться.       Боже, его по-настоящему выворачивает из-за всей этой ситуации.       Он на грани.       Красные его доводят своим мерзким отношением и поведением: они напиваются, трогают официанток и других девушек, не боясь получить по лицу, а ещё лезут под шкуру к тем, кто приехал из Доков. Пытаются напилить им алкоголь, хотя уже каждый выпил свою норму, а потом добавляют паршивое: «А вы с нами не хотите попробовать товар, который сами возите?»       Чимин только из-за этого готов сорваться, честно, в любой момент показав, что будет с теми, кто, работая на Доки, употребляет товар. Они предлагают им подняться в гостевые комнаты и развлечься с девочками и мальчиками, которых привезли с собой специально для этого дня. И на это можно закрыть глаза, потому что в Догмэре всем абсолютно всё равно на чужих любовников и любовниц, потому что никого не должно волновать то, что происходит в постели других. Они живут один раз и имеют право делать всё, что захотят. Вот только предлагать им несовершеннолетних детей, рассказывая об их невинности, послушности и о том, как им это самим нравится, — мерзость.       И даже на вопрос о том, как бы они отреагировали на то, что это могли быть их дети, они только смеются.       Они, блять, смеются и говорят, что были бы не против посмотреть на это.       Хочется каждого из них убить, но, к сожалению, нельзя.       Чонгук — жених — только напивается и постоянно трогает под столом колено своего брата, который по какой-то непонятной причине вообще пришёл на свадьбу в белом костюме и на каждой совместной фотографии стоит к нему слишком близко. Словно это их свадьба, а Суджин — просто прикрытие для убогого извращения, в котором она третья лишняя. И самое обидное, что Чимин говорил отцу ещё в больнице, что ничем хорошим это не закончится и у них всех будут огромные проблемы. Но отец каждый раз просил его успокоиться, повторяя, что человек, которого называют «Святым», не может быть настолько ужасным, как думает Чимин.       Хочется рассмеяться из-за всего этого.       Или убить.       Чимин всё ещё не может решить, но знает: теперь можно смеяться и притворяться тупым, беспокойным младшим братом не только для сестры, но и новой семьи. Потому что обручальное кольцо из платины с дорожкой из крупных бриллиантов уже на её пальце.       — Брат, — кто-то хватает его пальцами за плечо, заставляя обратить на себя внимание, — с тобой всё в порядке?       — Что? — Чимин поднимает голову, и они сталкиваются взглядами. — Да, нормально.       Парень только усмехается и, сев рядом, закидывает ногу на ногу, облокачиваясь спиной на стену. Он ничего не говорит — только смотрит на полупустой стакан с алкоголем в руке и качает носком лакированной туфли.       — Ты реагируешь спокойнее, чем она, — Чимин понимает почти сразу, что этот парень не умеет молчать. — Она вся побледнела, когда я назвал её сестрой.       — Она просто не привыкла.       — И не сможет, — тихо добавляет он, цокая языком. — Доки не должны были на это соглашаться.       — А Красные не должны были так себя вести, — парирует Чимин, потирая пальцами переносицу.       — Я могу извиниться перед Доками, как старший сын, если того потребует ситуация.       Что?       Чимин зависает и медленно поворачивает голову в сторону парня, который продолжает смотреть в свой стакан.       Стоп.       Что он сейчас сказал? Старший сын? Если он старший, то почему тогда наследником считается младший?       Чимин медленно мажет языком по нижней губе, пытаясь вспомнить всё, что отец когда-то рассказывал ему именно о Красной Зоне за последний месяц. Но из всех разговоров в больнице или кабинете он отчётливо помнит лишь одно: у них передают власть иначе.       Иначе — значит не так, как в Доках.       В Доках право наследования всегда отдавали по старшинству — это не требовало долгих обсуждений, голосований и бесконечных споров — это было непоколебимое право. Даже в том случае, если старший в чём-то уступал младшему — был мягче, медленнее или осторожнее, — он всё равно был наследником и будет далее главой, а рядом с ним встанет тот, кто сильнее. Тот, кто будет принимать на себя роль теневой главы, забирая на себя управление, грязную работу и ответственность за те решения, которые нельзя произносить вслух. Отец называл это единственным способом избежать войны за наследие, чтобы каждый знал своё место и понимал, что всё это делается ради семьи и Доков.       Это и звучало максимально логично.       Семья — единый механизм, который будет всегда работать без лишнего шума, необдуманных решений и ошибок, потому что они одно целое. Если даже один ошибается, то другой сразу же это исправляет.       Так их учили.       — Я даже не представился, — он неожиданно поднимает взгляд на Чимина и протягивает ему руку, возвращая в реальность. — Хосок, старший брат жениха.       — Чимин, — протягивает он в ответ руку и сжимает его ладонь пальцами, впервые чувствуя чужое тепло. — Я брат невесты.       — Немного неловко, если честно, — Хосок улыбается и наклоняет голову в сторону. — Я привык, что обычно всех знаю, а тут что-то новое. Не знаю, что и как нужно говорить в таких ситуациях. Глупо выгляжу, да?       — Нет, всё нормально, — кивает Чимин. — Для меня это тоже что-то новое.       — Правда? Слушай, — не убирая руку, Хосок наклоняется к нему и облизывает нижнюю губу, — извини за такой вопрос, но мне правда интересно. Каково это — быть младшим братом Принцессы Доков?       Блять.       Чимин чуть сильнее сжимает хосокову ладонь, потому что прямо сейчас он не был готов к подобному. Если бы его спросили о том, как он решает дела территории, ответ был довольно простой — всё решает сестра. Что он знает про оружие? Ничего. Какая разница между снайперкой и штурмовой винтовкой? Никакой, они одинаковые.       Но каково быть младшим братом Принцессы Доков?       Сложно.       Очень сложно.       Чимин испытывает к ней ненависть за слабость и наивность, которой не должно быть в Догмэре, но ценит моменты, когда она приходит из сада матери с новым букетом и рассказывает про символизм в цветах. Хочется её убить каждый раз, когда она смотрит на него со страхом и умоляет не причинять другим боль, не понимая, что это их работа. Но и защитить её от всего этого ему тоже хочется. Суджин раздражает своей тупостью и отрицанием очевидного, но заставляет давиться воздухом каждый раз, когда гладит Чимина по голове и повторяет, что её глупый младший брат — самый хороший и понимающий человек в этом городе.       Хочется свернуть ей шею, чтобы не мучилась.       Хочется встать перед ней на колени и исповедаться.       Она — святая мерзость, которая не должна была рождаться в этом городе. Лучше бы она умерла в утробе матери, а затем переродилась в другой семье, где этот город не сможет её достать.       Но Чимин отвечает только:       — Довольно просто.       — Понятно, — тянет Хосок, кивая, и поднимается, отпуская чиминову ладонь. — Мне бы такого младшего брата, — отпив из стакана, он пожимает плечами, — а то за моим постоянно нужно присматривать, иначе убьёт кого-то. Случайно.       Это звучит как предупреждение.       — Не думаю, что он сможет тронуть мою сестру, — Чимин смотрит ему в глаза и натянуто улыбается.       — Сможет, — Хосок наклоняется к нему и, поставив уже пустой стакан на лавочку, сжимает пальцами колени. — Мой любимый младший брат может сделать это в любую секунду, когда наша дорогая сестра сделает что-то неправильно. Так что, — он выпрямляется и отступает, убирая руки за спину, — присмотри за ним, если несложно. Думаю, у такого, как ты, всё получится.       — Нет, — быстро отвечает Чимин. — Я…       — Получится, — перебивает Хосок и, не давая ему шанса ответить или переубедить, возвращается в дом.       Блять.       Чимин облокачивается спиной на холодную стену и, опустив руки между широко расставленных ног, шумно выдыхает. Этот старший брат, который по каким-то странным обстоятельствам не является наследником, точно что-то понял. Теперь нужно держаться к нему ближе, чем ко всем остальным из семьи, чтобы понять, в какой именно момент его поймали.       Может, это из-за того, что Чимин остановил своих людей на свадьбе и не дал им расстрелять мусор, проявивший неуважение? Нет, в Доках все знают жесты, и это должно было выглядеть довольно обычно для тех, кто не принадлежит их территории и не знает про слабость Суджин. Или это из-за того, как он сжал его ладонь и поддержал разговор? Но ведь все умеют разговаривать и участвовать в настолько нелепых диалогах без особого смысла, верно? Или это потому, что он сказал про Суджин? Нет, маловероятно, ведь если подумать логически, то никто не сможет так просто тронуть наследника Доков.       Может, ему всё-таки показалось?       Нет, Чимин уверен в том, что его подловили, но пока не может понять, где именно.       Ему нужно будет разобраться с этим позже.       Цокнув языком, он всё-таки поднимается и, не смотря на пустые стаканы, тоже заходит в дом во время очередного тоста про семью, о том, как она важна для всех, кто находится сегодня рядом. Не обращая внимания на то, что этот бесполезный тост не заканчивается даже через десять минут, Чимин подзывает одного из парней, которые приехали с ними. Как только тот подходит к нему, Чимин просит принести из машины подарок для молодожёнов. Парень кивает и, поклонившись, уходит, оставляя его один на один с гостями, которые уже начали подходить и спрашивать про состояние отца и настроение.       Чимину совершенно не хочется отвечать, но он всё равно это делает.       Так положено. Так его воспитал отец. Так никто не узнает, что перед ними стоит Левиафан, контролирующий Доки из тени уже пять чёртовых лет. И никто почему-то так и не видел его лица — перед ними стоит просто взволнованный младший брат, который беспокоится не только за любимую старшую сестру, но и больного отца, что раскрыл свой диагноз слишком поздно для остальных территорий.       Да, это очень грустно.       Да, он старается держаться.       Конечно же, он всегда будет рядом со своей прекрасной сестрой. Чимин ведь такой глупый, бесполезный и не знает, как выживать на чужих территориях. Только стрелять немного умеет и, как все, умеет общаться жестами, но этого ведь мало для выживания среди таких серьёзных людей — тех, что сегодня здесь собрались.       Да, ему правда очень приятно, что за него беспокоится новая семья, ведь он никогда не думал, что в этом мире всё ещё существуют такие добрые и понимающие люди, которые выстрелят ему в любой момент в висок, когда того потребует ситуация или просто станет скучно.       Чимин очень ценит такое отношение и надеется, что не разочарует, когда каждому из них перережет глотку на глазах тех детей, которых они посмели тронуть. Это будет что-то очень семейное — настолько семейное, что можно будет ещё каждого из них подвесить на металлические тросы и проверить, сколько боли может выдержать человеческое тело, пока с него будут медленно снимать кожу небольшими кусками и протыкать идеально гладкими длинными иглами их тела, чтобы не повредить органы, которые, конечно же, очень ценны, как и такое огромное сердце, как у них всех.       Можно ещё каждого из них посадить в клетку и заставить членов их прекрасной семьи, очевидно, по-семейному, вырывать ногти на руках, а потом ждать, когда они снова отрастут, и опять вырывать, чтобы позже облить им руки кислотой, а затем медленно, смотря им в глаза, снимать с них кожу.       Того, кто захочет умереть первым, ждёт пытка водой, клеймо и милое семейное путешествие в клетку без воды и еды. Только один охотничий нож и семья, которая спустя время начнёт пожирать друг друга и пить мочу, чтобы выжить и хорошо повеселиться в совместном отпуске.       Такие… немного семейные забавы.       — Прошу прощения.       Не меняясь в лице, Чимин сразу же поворачивается и кивает, когда замечает в руках парня чёрную спортивную сумку со свадебным подарком. Он надевает протянутые чёрные укороченные перчатки и только после этого забирает сумку, проходя в центр гостиной, оформленный для такого знаменательного события, как кормление чёртовых свиней.       — Я, как младший брат невесты, хочу преподнести нашей новой семье в знак уважения, — натянуто улыбаясь, Чимин специально делает акцент на последнем слове и смотрит в замыленные глаза жениха, — небольшой подарок не только от своего отца, но и от всей территории Доков. Если вы, конечно же, позволите.       — Что там? — спокойно спрашивает Намджун, поднимаясь со своего места.       Чимин кладёт сумку на пол и, скинув пиджак, закатывает рукава леопардовой рубашки до локтя. Он достаёт один из автоматов из сумки, и все сразу же замолкают, смотря на него с ужасом и непониманием.       — Это «M4A1», — левой рукой Чимин прижимает автомат к себе, разворачивая его стволом вниз, а правой нащупывает затвор и резко дёргает. — Если быть более точным, то это модификация «M4A1» с возможностью стрельбы непрерывными очередями, созданный в девяносто шестом году по заказу сил специальных операций США на основе винтовки «М16А3». Они практически не отличаются — это точные аналоги друг друга, но сам ствол и цевьё карабина очень быстро перегреваются при стрельбе, — он наклоняется к сумке и, достав из неё магазин с патронами, точным движением вставляет в автомат, ударяя ладонью по основанию, — что приводит к снижению скорости пули и, как следствие, к снижению эффективной дальности огня, но мы же не будем устраивать войну, верно?       — Верно, — кивает Намджун и переводит взгляд на молчаливого Чонгука, который впервые за долгое время слушает кого-то так внимательно. — Может, Суджин нам продемонстрирует, как с ним работать?       — Она пьяна, — спокойно парирует Чимин и продолжает рассказывать, переступая сумку. — Тридцать патронов в магазине, — он направляет дуло в пол, а расстояние между ним и столом сокращается почти в ноль, — остальные находятся в сумке. С этого момента у вас пятнадцать «M4A1» и сорок восемь магазинов по тридцать патронов, — он кладёт автомат на стол и натянуто улыбается. — Этот подарок Суджин выбирала очень долго. Надеемся, что он вам понравится.       Чимин не просто предупреждает, а проявляет ещё большее неуважение, отдавая оружие именно таким способом, ведь его нужно было передавать из рук в руки, держа стволом вверх.       Но плевать.       Пусть вся Красная Зона подавится этими стволами.       — Интересно, — пьяно тянет Чонгук, ставя локти на стол. Он, поднимая замыленный взгляд на Чимина, проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки.       — Очень, — холодно отвечает Чимин, сжимая челюсти.       Он первый, кто подавится.

✠ ✠ ✠

      Вот только первым давится не Чонгук.       Первой задыхается Суджин.       Она лежит на кровати лишь в белой полупрозрачной ночнушке, неприятно липнущей к телу, и царапает чонгуковы запястья ногтями, оставляя длинные кровавые полосы. Но ему на это всё равно — он сидит на ней сверху и сдавливает пальцами тонкую шею. Чонгук даже не обращает внимания на то, как из её рта текут слюни, смешиваясь с тушью и слезами, пачкая подушку. Он смотрит ей прямо в глаза, пока она дёргается, бьётся под ним, пытается вдохнуть и не может.       — Повтори, что ты сказала, сука, — хрипло требует Чонгук и ослабляет хватку ровно на секунду, чтобы она не потеряла сознание.       Суджин судорожно втягивает воздух и закашливается, пытаясь ещё раз вырваться.       — Я… я не… я…       — Повтори! — Чонгук, резко убрав руку с её шеи, замахивается, но останавливается, когда слышит звук перезарядки.       Чонгук медленно выпрямляется и поднимает взгляд на Чимина, который стоит перед ним и держит пистолет в одной руке. Сзади него закрытую дверь подпирает пустое кресло.       Как он его не заметил с такого расстояния? И с какого именно момента Чимин здесь?       Занятно.       — Если ударишь, я выстрелю, — спокойно предупреждает Чимин, делая шаг вперёд.       — А ты сможешь? — Чонгук усмехается.       — Проверим?       Они оба замолкают, смотря друг другу в глаза.       Чонгук медленно опускает руку, но большой палец всё ещё давит на горло Суджин.       — То, что сказала эта сука… Это правда? — он хрипло смеётся, поправляя волосы свободной рукой. — Если я её не трахну, мои братья…       Чимин молча наклоняет голову в сторону, внимательно разглядывая Чонгука — его глаза красные, а расширенные зрачки хаотично бегают из стороны в сторону. Затем он переводит взгляд на Суджин под ним — на полуголую, зарёванную, с размазанной по всему лицу тушью Суджин.       Если он ничего не сделает, всё может плохо закончиться.       Не нужно было её слушать и оставаться с ней.       Но в то же время, если бы его здесь не было, то Суджин реально могли убить, ведь то, что она сказала Чонгуку — правда.       — Верно, — кивает Чимин. — Их убьют, если у вас не будет первой брачной ночи. Это было условие со стороны твоего отца.       — Чего? — Чонгук замирает, опуская взгляд вниз, а затем возвращая его на Чимина, который всё ещё не опустил оружие.       Что за бред?       — Ты слышал.       Этого просто не может быть.       Отец не мог с ними так поступить.       Просто не мог.       В чонгуковой голове сразу же вспыхивает сумасшедшая идея о том, чтобы убить прямо сейчас не только девку, которая скулит под ним, но и Чимина, но не из-за ненависти или раздражения, а только для того, чтобы показать ему его законное место — в тёмном углу, где никто не сможет найти бракованного брата наследницы Доков.       Чонгуку про него много рассказывали.       Все за пределами Доков знают о том, что он бесполезный. Бракованный, который немного разбирается в оружии. Слабость, которую выворачивает каждый раз из-за вида крови. Позорище, которое только пару месяцев назад научилось держать в своей руке оружие.       Все об этом знают, как и о том, что Чонгука называют «Святым», ведь он с двадцати пяти лет участвует во всех делах на территории и станет будущим главой города через три года только из-за собственных успехов и умения вести дела. Да, он делает это немного жёстче, чем отец, убивая всех, кто не может нормально выполнить свою работу, но эта тактика правления работает — и это главное.       А что ему может сделать это позорище?       Он даже свою сестру не смог отпустить на чужую территорию, устроил истерику и угрожал, что убьёт себя, если его не возьмут вместе с ней.       Чонгук это тоже знает — ему рассказывал отец и смеялся, повторяя, что такого цирка давно не видел.       Стоп.       А может, у них такие же отношения, как и у него с Тэхёном?       — Точно, — Чонгук прикрывает ладонью рот и пытается сдержать смех, слезая с Суджин. — Всё, я всё понял.       Выдохнув, Чимин убирает свою «Beretta 92» обратно в кобуру и уже разворачивается, чтобы уйти, но Чонгук его останавливает, расстёгивая ширинку на брюках и смотря ему в глаза:       — Я убью её, если ты выйдешь.       Чимин не отвечает и взгляд не отводит, но не реагирует, глядя, как Чонгук водит одной рукой по члену, а второй давит на живот Суджин, не давая ей подняться с кровати. Она плачет, давится слезами и умоляет остановиться, но её не слышат и не видят. Словно её никогда и не существовало — её кто-то специально выдумал и оставил с монстром, которого она правда хотела спасти и полюбить всем своим сердцем, как только увидела его фотографию.       Суджин правда думала, что всё будет хорошо.       Как в тех самых книгах, где у монстров есть сердце — и оно всегда больше, чем у людей.       Может, всё это — просто плохой сон? Сейчас она проснётся в своей светлой комнате, умоется, спустится по лестнице и, поцеловав отца в щёку, сядет есть завтрак. Нужно просто себя ущипнуть, чтобы проснуться. Суджин тянется дрожащими пальцами к щеке и щипает себя, стараясь не смотреть на то, как член напротив неё медленно поднимается. Она впивается ногтями в кожу на щеке.       Больно.       Ужасно больно, но она надавливает сильнее, пытаясь всё-таки проснуться.       Но не просыпается, потому что её резко переворачивают на живот и заставляют поднять бёдра, входя в неё сразу во всю длину.

Больно.

Больно. Больно.

Больно. Больно. Больно.

Больно. Помогите. Больно. Остановите. Больно. Пожалуйста. Больно. Хватит. Больно. Это всё сон.

Больно. Пусть он закончится. Больно. Он двигается. Больно. Так. Больно. Пусть это закончится. Больно. Хватит.

Больно. Помогите. Больно. Убейте. Больно. Хватит. Больно. Нет. Больно. Пожалуйста. Больно. Прекратите. Больно. Мне.

Больно. Так. Больно. Пусть. Больно. Убейте. Больно. Меня. Больно. Мне. Больно. Спасите.

Больно. Больно. Больно.

Больно. Больно.

Больно.

Мне больно.

Боль, но.

Убейте.

      Чимин слышит всё это.       Но ничего не делает — молча стоит, смотря в глаза тому, кто прямо сейчас насилует его сестру и не планирует останавливаться. Чонгук с каждым разом всё больше набирает скорость, не обращая внимания на кровь на члене. Он царапает ей спину одной рукой, пока второй держит за волосы, вдавливая голову в матрас, чтобы Суджин перестала кричать.       Она не прекращает.       Кричит до сорванного горла, умоляя остановиться.       И тянется.       Тянется дрожащими пальцами к чиминовым брюкам.       Но не дотягивается и, опуская руку, останавливается.