Гниль внутри

Воздух в комнате общежития был спертым, пропахшим потом, порохом от давно отстрелянных патронов тренировочного костюма и той особой, горькой вонью, которая появляется, когда ненавидишь себя достаточно долго. Кацуки Бакуго сидел на кровати, сжимая в руке тетрадь. Обычную школьную тетрадь в клетку, с немного помятой обложкой. На ней корявым, но старательным почерком было выведено: «Анализ причуд и героев №13». В его груди полыхало пламя. Нет, не та привычная, контролируемая взрывчатка, что жила в потовых железах. Это было что-то другое. Ржавое, липкое и холодное, как сосулька, воткнутая под ребра. Он ненавидел Деку. Ненавидел этой ровной, спокойной ненавистью последние десять лет. С того самого дня, как этот никчемный, безмозглый дебил, у которого даже причуды не было, протянул ему руку. Руку помощи. Дерьмо. Каждая страница этой тетради была заполнена дотошными заметками. Слабые места противников, траектории атак, сильные стороны. Бакуго пролистывал страницы, на которых то и дело мелькали наброски его собственного костюма. «Бакуго: дальность выстрела увеличилась на 2 метра. Возможно использование как ускорителя». «Бакуго: реакция на пределе. Уязвим при перезарядке гранат». Сука. Он аккуратно, почти благоговейно, разорвал тетрадь пополам. Потом еще раз. И еще. Мелкие клочки бумаги белым снегом посыпались на пол. Бакуго сгреб их в кучу и чиркнул пальцем. Маленькая искра — и бумага вспыхнула веселым, жадным огнем. Пламя лизнуло пальцы, но боли не было. Было только удовлетворение. — Сгори к чертям собачьим, Деку, — прошептал он, глядя, как корчится и чернеет исписанная бумага. --- В коридоре было тихо. Все уже разошлись по комнатам, готовясь ко сну. Бакуго шел в ванную, чтобы смыть с рук пепел. И наткнулся на него. Идзуку Мидория стоял у двери своей комнаты, вжавшись в косяк, словно пытался стать частью стены. В руках он сжимал очередную тетрадь — «Героя ублюдка №13», мать его. Увидев Бакуго, Деку дернулся. Его глаза — эти огромные, зеленые, всегда влажные глаза — расширились, а зрачки сузились до точки. В них был страх. Старый, выученный страх. И что-то еще. Что-то, от чего у Бакуго внутри заворочалась та самая холодная гадина. — К-каччан... — пискнул Деку, сильнее вжимаясь в стену. — Я... я просто... — Че ты просто? — рявкнул Бакуго, делая шаг вперед. Голос сорвался на хрип. — Ссышь в штаны? Так иди в сортир, а не под дверью тусуйся, придурок. — Я не... я не специально, — Деку затряс головой, кудряшки запрыгали. — Я просто воду хотел... Он попытался проскользнуть мимо, прижимая тетрадь к груди, как ребенка. Бакуго загородил проход. В голове все еще шумел пепел от сожженной тетради, в груди плескалась та самая ржавая жижа. — Дай сюда. — Что? — голос Деки сорвался на фальцет. — Тетрадь, блять, дай сюда! — прорычал Бакуго, вырывая ее из ослабевших пальцев. — Нет! Каччан, не надо, там просто... Бакуго открыл тетрадь. И его будто током ударило. На первой же странице был он. Бакуго Кацуки. «Великий взрывной убийца: Годзюцу». И дальше мелким, бисерным почерком было исписано все. «Новая техника: кластерные взрывы. Увеличивает площадь поражения, но снижает кпд на 40%. Устает после пяти минут интенсивного боя. Особенно уязвим в ближнем бою, если противник не дает ему разорвать дистанцию. Но если он подберется...». Под текстом был рисунок. Бакуго, стоящий на коленях. И Деку, стоящий над ним. Это не был рисунок врага. Это был рисунок... кого? Бога? Кумира? В этих штрихах читалась такая болезненная, идиотская одержимость, что у Бакуго перехватило дыхание. А потом пришла ярость. Чистая, атомная ярость. — Ты... — выдохнул он, поднимая глаза на побледневшего Деки. — Ты что, блять, за мной подглядываешь? Записываешь, как я сру, тоже в тетрадочку? — Нет! Это для анализа! Ты же сильный, Каччан, я просто хочу понять, как ты... — Заткнись! Удар пришелся в скулу. Кулак, заряженный мелкой, контролируемой вспышкой, отбросил Мидорию к стене. Тот охнул, сползая на пол, но не заплакал. Только смотрел. Смотрел снизу вверх этим своим щенячьим взглядом. Бакуго навис над ним. Ноги подкашивались от перенапряжения, в висках стучало. — Ты думаешь, ты умный, да? Думаешь, если разложишь меня по полочкам, то сможешь победить? — он схватил Деки за воротник пижамы, приподнимая над полом. — Ты — ничто. Ты — пустое место. У тебя даже причуды своей не было, пока этот гребаный символ мира не решил поиграть в бога и не вдул тебе свою силу. Мидория дернулся, словно от пощечины. В его глазах, наконец, появилась влага. Но не боль. Злость. Крошечная, слабая, но злость. — Не смей так говорить про Всемогущего, — прошептал он, сжимая кулаки. — О, какие мы грозные, — оскалился Бакуго. Он перевел взгляд на тетрадь, все еще зажатую в его руке. — Смотри сюда, Деку. Медленно, глядя Мидории прямо в глаза, он поднес тетрадь к лицу. Чиркнул пальцем. Бумага вспыхнула. — Нет! — закричал Деку, пытаясь вырваться, но хватка Бакуго была мертвой. — Там же все! Там месяцы работы! — Работы над чем? Надо мной? — Бакуго отшвырнул горящий комок в сторону. Тот упал на ковровую дорожку, продолжая тлеть. — Ты болен, Деку. Тебе лечиться надо. Он отпустил воротник, и Мидория мешком свалился на пол, тут же кинувшись затаптывать огонь. Бакуго смотрел на его суетливые, отчаянные движения. Должен был чувствовать триумф. Он же победил. Опять. Как всегда. Но вместо триумфа внутри разрасталась холодная, звенящая пустота. Он смотрел на то, как Деку, всхлипывая, собирает обгоревшие клочки бумаги, и вдруг понял одну простую и страшную вещь. Он ненавидит Деки не за то, что тот слабый. И не за то, что тот получил причуду Всемогущего. Он ненавидит его за то, что этот придурок единственный, кто смотрит на него — Кацуки Бакуго — не как на будущего героя №1, не как на агрессивного психа, не как на «Каччана». Он смотрит на него и ВИДИТ. Видит его слабости, его усталость, его страх. Записывает их в свои долбаные тетради. И продолжает тянуть руку, несмотря на то, что Бакуго ее каждый раз ломает. Это пугало до усрачки. — Вали отсюда, — глухо сказал Бакуго, отворачиваясь. — Чтоб я тебя не видел. Мидория поднялся, прижимая к груди обгоревшие остатки. Он пошатнулся, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, и, не глядя на Бакуго, поплелся к своей комнате. Бакуго прошел в ванную, включил воду и долго смотрел на свое отражение в зеркале. Красные глаза, растрепанные волосы, злое, дерганое лицо. — Ты гребаный псих, — сказал он своему отражению. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Ночью ему приснился Деку. Он стоял над ним, занося кулак, заряженный энергией Всемогущего. Но в глазах у него не было злости. Только та же самая, щенячья преданность. Он улыбался. — Я все про тебя знаю, Каччан, — прошептал Деку во сне. — Все твои слабые места. И однажды я спасу тебя. Даже если ты этого не хочешь. Бакуго проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. В паху было мокро и липко. — Твою мать, — выдохнул он, глядя в темноту. Гниль внутри разрасталась.