Гниль внутри

Неделя после того случая превратилась для Бакуго в пытку, сшитую из колючей проволоки и собственных нервов. Он избегал общих комнат, ел быстрее всех в столовой, на тренировках выкладывался так, что Киришима потом отпаивал его электролитами, боясь, что друг просто сдохнет от перенапряжения. Но хуже всего были ночи. Каждую ночь ему снился Деку. Иногда Деку стоял над ним с поднятым кулаком. Иногда Деку сидел за партой и что-то писал в своих тетрадях, поднимая на Бакуго огромные влажные глаза. Иногда Деку просто лежал рядом, и от его близости у Бакуго горела кожа, а член стоял колом, хотя во сне он даже не мог пошевелиться. А просыпался он каждый раз с одним и тем же: мокрые трусы и дикое, животное желание найти этого придурка и придушить голыми руками. Или сделать что-то другое. Что-то, от чего мысли сворачивались в ржавый узел и тошнило желчью. Сегодня был выходной. Бакуго сидел в своей комнате, тупо пялясь в телик, где какой-то второсортный герой размазывал сопли по экрану. В дверь постучали. — Пошли нахер! — рявкнул он, не оборачиваясь. Дверь открылась. На пороге стоял Киришима с двумя баночками энергетика. — Эй, бро, ты как? — Эйджиро вошел, не дожидаясь приглашения, и плюхнулся на пол. — Ты последнюю неделю сам не свой. Случилось чего? — Ничего не случилось, — отрезал Бакуго, выхватывая банку. — Отвали. — Не отвалю, — Киришима вздохнул, проводя рукой по красным волосам. — Кацуки, мы друзья с детского сада. Я тебя знаю. Когда ты злишься, ты орешь. Когда ты в ярости — ты взрываешь все вокруг. А сейчас ты просто... молчишь. Это страшно. Бакуго дернул банку, открывая ее с шипением. Сделал большой глоток. — Сказал же, нормально все. — Это из-за Мидории? — прямо спросил Киришима. Бакуго поперхнулся. Энергетик пошел не в то горло, он закашлялся, чувствуя, как краснеет шея. — С чего ты, блять, взял? — Да вы друг на друга не смотрите вообще. А если сталкиваетесь в коридоре, он шарахается, как от прокаженного, а у тебя глаза стекленеют, — Киришима пожал плечами. — И синяк у него на скуле неделю назад был. Случайно, не твоя работа? Бакуго промолчал. Сжал банку так, что алюминий жалобно хрустнул. — Слушай, я не лезу, но... — Киришима замялся. — Если тебе нужно поговорить... — Мне нужно, чтобы меня все оставили в покое! — взорвался Бакуго, вскакивая. — Мне нужно, чтобы этот придурок перестал таскаться за мной всю жизнь! Чтобы он перестал писать про меня в своих гребаных тетрадках! Чтобы он перестал СМОТРЕТЬ на меня так, будто я... Он осекся. Выдохнул. Отвернулся к окну. — Будто ты кто? — тихо спросил Киришима. Бакуго молчал долго. Минуту. Две. Когда он заговорил, голос сел до хрипоты. — Будто я ему должен что-то. Будто он ждет, что я... не знаю. Стану другим. А я не стану. Я такой, какой есть. И если ему это не нравится — пошел он нахер. Киришима поднялся, подошел к другу и положил руку ему на плечо. Бакуго дернулся, но не сбросил. — Никто не просит тебя становиться другим, Кацуки. Может, он просто хочет, чтобы ты перестал делать ему больно. — А если я не умею иначе? — выдохнул Бакуго так тихо, что Киришима еле расслышал. — Тогда учись, — Эйджиро хлопнул его по плечу и направился к двери. — Потому что если продолжишь в том же духе, однажды он просто сломается. Или ты сломаешься сам. Или вы сломаетесь об друг друга. Дверь закрылась. Бакуго остался один. Смотрел на свое отражение в темном стекле окна и ненавидел каждую черточку этого лица. --- Вечером он все-таки пошел в общую душевую. Расслабиться, смыть с себя дерьмовый день. Вода была горячей, почти обжигающей, пар застилал глаза. Он стоял, упершись руками в кафель, и пытался ни о чем не думать. Шаги босых ног по мокрому полу он услышал сразу. Обернулся. В душевую вошел Мидория. Он был в одних спортивных штанах, мокрых волосах и с полотенцем через плечо. Увидев Бакуго, Деку замер на месте, как кролик перед удавом. Синяк на его скуле уже почти сошел, превратившись в желтовато-зеленое пятно. — Извини, — быстро сказал Деку, пятясь. — Я не знал, что ты здесь. Я потом приду. — Стоять, — голос вырвался сам собой. Деку замер. В глазах плескался страх, но под ним — что-то еще. То самое, от чего у Бакуго внутри все переворачивалось. Бакуго шагнул к нему. Вода стекала по телу, пар клубился вокруг. Он подошел вплотную, нависая над Деку, который был ниже на полголовы. — Ты чего шарахаешься? — спросил Бакуго тихо. — Я тебя не трону. Деку сглотнул. Кадык дернулся. — Ты всегда трогаешь, Каччан. — Сказал же — не трону. Они стояли так несколько секунд. Тишину нарушало только шипение воды из соседних леек. Бакуго смотрел на лицо Деку, на родинки под глазами, на шрамы на плечах — следы его же, бакугвских, взрывов. — Тетрадь новую завел? — спросил он вдруг. Деку вздрогнул. — Завел. — Про меня опять? Молчание. Потом кивок. Бакуго выдохнул. Рвано, тяжело. — Покажи. — Что? — Покажи, что там написал, дебил. Или мне самому вырвать? Деку колебался секунду, потом полез куда-то в ворох своей одежды, оставленной на скамейке, и достал новую тетрадь. Протянул дрожащей рукой. Бакуго открыл. Первая страница — снова он. Рисунок, схемы, заметки. «Бакуго: после пяти минут интенсивного боя сбавляет темп. Нуждается в дистанции. В ближнем бою использует взрывы как щит. Уязвимость — левый бок после замаха правой». А внизу, мелким почерком, приписка: «Он не злой. Он просто боится. Боится быть слабым. Боится, что его перестанут замечать. Надо сказать ему, что я замечаю. Всегда замечал». Бакуго захлопнул тетрадь. В груди полыхало. Не гневом. Чем-то другим. Чем-то, отчего руки дрожали, а в паху становилось тяжело и горячо. — Ты больной, Деку, — выдохнул он, глядя в эти огромные глаза. — Ты реально больной на всю голову. — Знаю, — прошептал Мидория. И улыбнулся. Виновато, жалко, но искренне. Бакуго рванул к нему. Схватил за мокрые волосы, зарываясь пальцами в кудри, притянул к себе. В голове билась одна мысль: «Сейчас я его ударю. Сейчас я его прикончу». Но губы нашли другие губы. Жестко, грубо, до крови. Деку дернулся, замычал, пытаясь оттолкнуть, но Бакуго держал мертвой хваткой. Он целовал его так, как хотел последние десять лет. Как ненавидел. Как желал. Со всей своей злобой, со всей своей похотью, со всем своим безумием. Когда он оторвался, Деку стоял, тяжело дыша, разбитая губа кровоточила, в глазах стояли слезы. — Зачем? — выдохнул он. Бакуго отшвырнул его, развернулся и пошел к выходу, на ходу хватая полотенце. — Не знаю, — бросил он, не оборачиваясь. — Но если кому расскажешь — убью. Он вышел в раздевалку, прислонился спиной к холодной стене и сполз на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели огнем. Во рту был привкус крови — его или Деки, непонятно. — Твою мать, — прошептал он в пустоту. — Твою мать, твою мать, твою мать. Черта была перейдена. Обратной дороги нет.