Изголодавшийся дракон

      Кальчаро не появлялся в собственных покоях уже… четыре ночи. Погода над островом была примерзотнейшая. Цзиянь просыпался и засыпал под моросящий по камню и листьям деревьев дождь. Четыре бесконечно тянущихся дня. Он и не думал, что будет скучать по своему тюремщику. С тем хотя бы можно было поговорить.       Куда делся лидер наёмников, Цзиянь не знал. Его сторожа, что стояли за дверью, с ним не разговаривали. Ни один из четырёх караулов. Врачи, которые приходили по очереди раз в день, ничего толком не отвечали. Те, кто приносил ему еду, вкусную, надо сказать, молчали, как и караульные.       Цзиянь изучил все трещины и рисунок камня на потолке. В первую ночь — над своей кроватью, во все остальные — над кроватью лидера наёмников. То, что он переместился из «своей» комнаты в кровать Кальчаро, было чистой воды недостойное его упрямство и злость.       Утром после второй ночи Цзияню принесли большую лакированную коробку, где лежал Изумрудный пик. Кальчаро или люди Кальчаро перековали его меч. Изумрудный клинок в ножнах идеально встал в стойку, где в присутствии хозяина острова стоял Сияющий Клинок. Его меч тоже неплохо смотрелся… не так агрессивно и внушительно, но тоже неплохо. В комнатах Кальчаро не было тишины — постоянный звук текущей воды в двух купелях, шум лагеря внизу и шелест листвы, — но Цзиянь ощущал себя в оглушающей тишине, густой, словно туман, и душной. Ему это не нравилось, хотя ровно об этом он и мечтал. Его наконец-то оставили в покое. Никто не трогает, никто не требует принимать сложные решения. Нет магистрата, висящего над его головой словно разящий меч. Нет людей, висящих на нём балластом. Он, возможно, впервые в жизни — он не помнил, мог ничего не делать. Он и не делал.       Всё же ему не нравилось.       Одиночество пожирало изнутри как кислота. Внутри оставалась пустота, заполненная только воспоминаниями о стыдном удовольствии.       Он считал дни, как и прежде, по визитам врача, осматривающего его рану. Форте тоже начало медленно восстанавливаться. Всё ещё не было привычного ощущения, когда дракон опутывает предплечье, но вернулось знакомое покалывание в пальцах.       — Заживает, — пробормотал врач, наблюдая, как Цзиянь, медитируя, пытался создать привычное копьё. — Вам не стоит так напрягаться.       — Когда я смогу…— он не закончил фразу.       — Вы же и сами врач, — вздохнул уставший мужчина. — Когда вас к нам принесли… Я предлагал вас не мучить и прикопать в джунглях под деревом. Это было бы… гуманнее. Попробуйте принять тот факт, что вы живы и не лишились никаких частей тела вопреки законам природы, собственному желанию и благодаря невозможному упрямству того, кому мы все здесь обязаны. Будьте благодарны, что спустя пару недель вы можете стоять на ногах и даже третировать себя тренировками и медитациями.       Цзиянь не знал, что на это ответить. Какой смысл?       Он помнит, как из него вытекала кровь. Понимает, что вероятность выживания была минимальной.       Ночь опустилась на остров быстро, как всегда бывает в южных широтах. Цзиянь рухнул на кровать, сделал глубокий вдох в подушку. Запах озона и металла почти исчез. Сознание словно тонуло в тёмной, глубокой воде. Сил сопротивляться не было. Последним, что он успел уловить, стал усилившийся за окном дождь. Потом тьма проглотила и это ощущение.       Во сне пришло чувство чужого тела за спиной. Руки, перекинутой через талию. Длинных светлых волос, упавших на щёку. Это было то зыбкое состояние, когда понимаешь, что спишь, но всё кажется таким реальным. Сознание обманывает само себя. Воображение рисует ощущение чужого взгляда сверху, тяжесть тела. Слова.       Во сне Кальчаро больше походил на Штормового Следопыта, чем в реальности. Сон дорисовал наёмнику клыки, звериный взгляд… Почему-то смешные серые уши. Всё настолько реально, что только по этим ушам Цзиянь понял — сон. Вот только в глазах этого фантома голод. Голод, что уже не притворяется человеческим.       Кальчаро не торопил. Он замер над Цзиянем, прислушиваясь и принюхиваясь. Руки по обе стороны от головы, а длинные белые волосы отсекли их двоих от остального мира, стекая словно тяжёлые гардины.       Колено между бёдер раздвинуло их шире. Ткань штанов натянулась, врезаясь в кожу. Цзиянь зашипел едва слышно.       — Скучаешь без меня? — голос Кальчаро был ниже, чем обычно. — Я скучаю… по тому, как ты плавишься в моих руках. Как стонешь… Как твоё тело говорит со мной без слов.       — Где ты? — Он погладил пальцами бледную, нездорово бледную кожу. Удивился, когда наёмник прижался к ладони. — Я скучаю в одиночестве…       Ледяные пальцы скользнули по коже. Рубцующийся бок всё ещё безумно чувствительный. От нежного медленного прикосновения Цзиянь дёрнулся.       — Больно? — Вопрос тихий, без издёвки. — Хорошо, что я тогда не опоздал…       Пальцы спустились ниже. Прошлись совсем невесомо, вызывая мурашки по всей коже. Он раздевал Цзияня так, будто тот был его собственностью. Даже во сне.       — Я убиваю людей… Много… Быстро… Иногда медленно. — Голос отдавался где-то в районе сердца. — Смотрю, как из них вытекает жизнь. По капле. И думаю только о тебе. Только о том, будешь ли ты так же сжиматься под моими руками, как умирающие враги? Почувствуешь ли ты ужас, как умирающий, или счастье, как те, кого я защищаю. Хочу почувствовать тебя изнутри… Как ты пытаешься вырваться и вместе с тем просишь ещё.       Пальцы на члене Цзияня двигались медленно. Поглаживая без ритма: наёмнику нравится дразнить и напоминать, кто здесь имеет власть. Кальчаро не давал ему облегчения. Только тепло. Только непередаваемое ощущение своей власти. Извращённой заботы.       — Почему ты один, генерал? — Хриплый шёпот пробрался в самые кости. — В Цзиньчжоу не нашлось ни одной девы, что готова скрасить твоё одиночество?       Дыхание обожгло скулу. Требует ли Кальчаро во сне ответа на этот вопрос?       — Потому, что все вокруг умирают, — прошептал он как первую пришедшую в голову чушь.       — Меня сложно убить… — Фантом наёмника усмехнулся, дёрнул одним ухом, прислушиваясь. — Или у тебя просто стоит на силу, генерал? А в твоих Полуночных Рейнджерах самый сильный ты… Только тут это не так… Тут всё моё. И ты — моя сучка… Хочу разломать тебя на куски… Проломить эту маску долга и безразличия. Хочу себе момент, когда ты перестанешь бороться с собой и просто отдашься…       Цзиянь не сопротивляется и именно это его, спящего, пугает. Нет желания сопротивляться. Зачем, если рядом с волкоподобным Кальчаро никто не смеет ни попросить его о чём-либо, ни…       Мысли сбиваются. Воображение во сне ведёт дальше. Собственное тело предаёт Цзияня. Бёдра сами приподнимаются навстречу ленивому, дразнящему движению чужой ладони, дыхание срывается, когда большой палец Кальчаро проводит по самому чувствительному месту.       Это почти нежно. Почти ласково.       — Когда ты последний раз… — Голос Кальчаро сочился ядом по ушной раковине, губы задевают мочку. — Когда ты в последний раз позволял кому-то вот так… держать тебя за член? Когда в последний раз ты просто лежал и принимал, вместо того чтобы командовать, планировать, спасать этих бесполезных слабаков?       Пальцы сжались у основания члена. Цзиянь выгнулся, вцепившись Кальчаро в шею. Теперь его очередь засадить зубы в белую кожу чуть выше ключицы. Бёдрами он толкнулся в сжатую ладонь.       — Умница… — ласково мурлыкнул наёмник, — ты же не какая-то шлюха из порта Ринасситы, отдающаяся без желания. Та, которую можно трахнуть и забыть.       Кальчаро вновь двинул рукой. На этот раз прошёлся по всей длине, от основания до головки. Потом снова. И снова. И снова. Бесконечный, медленный круг, от которого Цзиянь начал подвывать в плечо.       — Я мог бы оставить тебя вот так… — прошептал Кальчаро. Его язык проскользил по мочке уха, оставляя влажный след. — Мог бы приходить каждую ночь, дрочить тебе часами, брать своё, доводить тебя до грани, до крика, до того момента, когда ты начнёшь ненавидеть собственное тело за то, что оно так отзывается на мои ласки. А потом… уходить. Пока ты не поймёшь, что ты — мой.       — Пожалуйста… — отозвался он тихо, точно сломанно. — Возвращайся. Домой.       Кальчаро замер. Волчьи уши прижались к голове, словно всё звериное в наёмнике ожидало удара. Только по ним Цзиянь и понимал, что всё ещё спит. А потом Кальчаро рассмеялся. Хрипло. Прикусил шею Цзияня, лизнул под кадыком.       Цзиянь открыл глаза, садясь резко, с судорожным вздохом, скидывая с себя одеяло. Между ног было влажно. Член стоял до боли.       Он был один. Молния вновь сверкнула где-то на горизонте, а через пару секунд пришёл гром. Запах озона в воздухе пленил.       Впервые за всё время здесь ему захотелось, чтобы Кальчаро оказался рядом. Прогнал призраков и монстров, приходящих с дождём.       Изумрудный пик, обнажённый, лёг под пальцы.