Два берега

      Матери, Илья решил сказать сразу, как зашёл. Потому что, если сядет и начнёт издалека — не скажет уже никогда. Слава, который пришел, поддерживать его, сжал его плечо и безмолвно, одними лишь губами произнёс: «Ты сможешь»       Мать, Елена, была на кухне, нарезала овощи для супа. Услышав шаги, обернулась, улыбнулась привычно:       – Голодный? Сейчас картошку почищу, – Также заметила Славу, и поспешно добавила, — О, ты с другом? Здравствуй, здравствуй. Ты ведь Слава? Илья рассказывал о тебе…       – Мам, мне нужно поговорить, – перебил её Илья, сжимая губы в одну тонкую линию.       По голосу она что-то поняла. Опустила нож, вытерла руки о фартук. Они сели за стол друг напротив друга.       Говорить Илья начал не сразу. Смотрел в столешницу, на царапины оставленные ножом, которые остались ещё с детства, когда он учился резать хлеб и несколько раз промахнулся. Мать молчала — ждала. Слава же держал руку Ильи под столом, стараясь дышать как можно ровнее.       Наконец Илья собрался и сказал самое главное:       – Я употребляю. Полтора года уже. Не смог сам остановиться.       Елена замерла. Смотрела на него так, будто не расслышала. Или не хотела расслышать. Потом спросила тихо:       – Что именно?        Он ответил. Она закрыла лицо руками.       Плакала она негромко — плечи вздрагивали, но звука почти не было. Илья сидел и смотрел на её руки, которыми она закрылась. Хотел подойти, обнять, но не мог пошевелиться.       – Прости. Я вас подвёл.       Мать убрала руки, посмотрела на него — покрасневшая, растерянная.       – А мы… мы почему не заметили?        Илья не знал, что ответить.       Отец пришёл через час. Мать встретила его в прихожей, сказала что-то тихо. Илья сидел на кухне, слышал только обрывки: «…хочет сказать», «…ты только…». Отец зашёл, сел напротив, положил руки на стол. Молчал долго. Сверлил взглядом обоих парней, да с такой силой, что хотел съёжиться. Продолжалось это так долго, что мать заглянула с порога, потом ушла.       — Это лечится? — спросил отец. Голос ровный, без интонации.       — Говорят, да. Если сам захочешь.       — Ты хочешь?       — Хочу. Не знаю, получится ли. Но хочу.       Отец кивнул.       – Помощь нужна?       Илья ответил не сразу. Ему определённо нужна помощь. Признать это намного тяжелее, чем признать свою болезнь. Слава понял его, и ответил за него. Ответил, что Илья уже нашёл врача, но нужны деньги, и нужно, чтобы они знали. Чтобы не врать больше.       Отец опять кивнул. Больше ничего не спросил. Просто сидел и смотрел на свои руки, лежащие на столе, и молчал.       Бабушка вышла из своей комнаты вечером. Мать сказала ей, что Илья приехал. Бабушка кивнула, прошла на кухню, села в своё кресло у окна. Достала вязание — вечно она что-то вязала, спицы мелькали в её руках быстрее, чем Илья успевал следить.       — Внучек, — сказала она. — Подойди.       Он подошёл, опустился рядом на корточки, как в детстве. Бабушка отложила спицы, взяла его лицо в ладони. Руки у неё были тёплые, пахли шерстью и чем-то ещё — тем самым, чем пахло от неё всегда.       — Ты живой? — спросила она.       — Живой.       — И это главное. Остальное поправим.       Сказала просто, как говорила, когда он в детстве разбивал коленку или приносил двойку. Илья смотрел на неё и не мог понять, плакать ему или смеяться. Бабушка убрала руки, взяла спицы.       — Мальчики, чай будете? — спросила. — Я заварю покрепче.       Встала, прошла к плите, поставила чайник. Илья остался сидеть на корточках у пустого кресла и слушал, как закипает вода. Бабуля увела Славу и о чём-то с ним говорила. «Это… серьёзно?». Илья услышал этот вопрос и замер, глядя на них. Увидел, как Слава нахмурился, начал прикусывать щёку, а затем на выдохе произнёс: «Да».       Илья хотел сразу же узнать в чём дело, бросив на Славу вопросительный взгляд, но тот, не оборачиваясь, будто почувствовал этот взгляд кожей, руками показал ему, что всё окей. Они обсудят это позже.

ΩΩΩ

Слава уходит около десяти. Илья провожает его до двери молча, быстро, как провожают, когда не хотят затягивать, потому что если задержаться — может не хватить сил вернуться в комнату к родителям. Слава сжимает его руку у порога, смотрит прямо.       — Позвони, — говорит он.       — Позвоню.       Дверь закрывается. Илья стоит в прихожей секунды три. Слышит за спиной — тихие голоса на кухне, мать и отец, слов не разобрать. Потом тишина.       Идёт на кухню.       Мать сидит за столом — там, где сидела весь вечер, только чашка с чаем перед ней уже холодная, она к ней не притрагивалась. Смотрит в стол. Отец стоит у окна, спиной к комнате, смотрит в темноту за стеклом. Илья садится напротив.       Тишину, нависшую над их семьёй разбавлял тихий стук часов, трещание холодильника, звуки спиц из зала, в котором бабушка опять села вязать тёплые носки. «Готовь сани летом», вспоминает слова бабули Илья.       — Мам, пап, — говорит он наконец.       Она поднимает глаза. В них что-то такое, от чего Илье сжимается что-то в груди. Не злость, не разочарование, а растерянность, глубокая, настоящая, как у человека, который думал, что знает дорогу, и вдруг обнаружил, что карта неправильная.       — Я всё время думаю, — говорит она тихо. — Где? Когда? Что я не заметила?       — Мам...       — Нет, подожди. — Она не перебивает — просто говорит, и в голосе не обвинение, а что-то похожее на отчаяние, тихое, контролируемое. — Я же вижу тебя каждый день. Видела. Ты приходил, уходил, я спрашивала — ты говорил «всё нормально». Я верила. — Пауза. — Мать должна чувствовать. Я не почувствовала.       — Я скрывал, — говорит Илья. — Специально. Хорошо умел.       — Это не оправдание, - она поджимает губы, чтобы не расплакаться в очередной раз, но глаза предательски мокнут.       — Мам. Это не твоя вина.       Она смотрит на него. Глаза красные — плакала уже, пока Слава разговаривал с бабушкой, Илья слышал из коридора.       — Я не знаю, — говорит она. — Я не знаю, чья это вина. Может, ничья. Но я мать. Я должна была.       Илья не знает, что на это ответить — потому что нет правильного ответа, потому что она будет думать об этом ещё долго, и ни одно его слово сейчас не изменит этого, и это надо просто принять.       — Ты узнала сейчас, — говорит он. — Я сам пришёл и сказал. Это что-то значит.       Мать смотрит на него. Кивает — медленно, как кивают, когда принимают что-то, что не до конца принимается.       — Значит, — говорит она тихо. — Да.       Отец не оборачивается от окна. Он стоит так уже долго — с тех пор, как Слава ушёл, с тех пор, как всё было сказано и принято и стало тишиной. Просто стоит. Смотрит в темноту.       Илья смотрит на его спину — широкую, прямую, в той же рубашке, в которой отец был весь день. Спина напряжённая. Не злая… Напряжённая, как бывает у человека, который держится, и держится намеренно, и это требует усилий.       — Пап, — говорит Илья.       Отец не оборачивается. Говорит в стекло:       — Я слышу.       — Ты злишься? — спрашивает Илья.       Долгое молчание. Такое, в котором что-то перебирается и взвешивается, медленно, без спешки.       — Нет, — говорит отец наконец.       — Тогда что?       Отец оборачивается. Смотрит на Илью и он видит то, что не ожидал увидеть, что застаёт его врасплох, потому что это лицо он знает с детства и умеет читать, и сейчас на нём что-то, что отец умеет прятать лучше матери, но сейчас не прячет — или не может.       — Я думаю о том, — говорит отец ровно, — сколько раз я спрашивал «как дела» и ты говорил «нормально». И я кивал. Потому что у меня было своё — работа, деньги, всё остальное. Я кивал и уходил.       Илья молчит.       — Ты не виноват, — говорит он.       — Ты мне то же самое говоришь, что матери, — говорит отец. Без упрёка.       — Потому что это правда.       Отец смотрит на него долго. Потом говорит — тихо, почти себе:       — Полтора года. Ты полтора года нёс это один.       — Не совсем один. Данил знал.       — Данил, — повторяет отец. Смотрит в стол. — Хорошо, что был Данил.       — И этот парень, — добавляет отец, вспоминая имя. — Слава, вроде?.       — Да.       — Он знает всё?       — Да.       Отец кивает. Медленно, как кивал весь вечер — принимая факты, складывая их куда-то внутри, туда, где они улягутся и станут тем, с чем придётся жить.       — Хорошо, — говорит он наконец. Не про то, что хорошо — просто слово, которое означает: понял, принял, иду дальше.       Разворачивается. Идёт к столу. Садится рядом с матерью — не напротив Ильи, рядом с ней, плечом к плечу, как садятся люди, которые вместе давно и знают, когда нужно быть рядом без слов.       Мать смотрит на него. Он не смотрит в ответ — смотрит на стол. Но рука его накрывает её руку. Просто так. Лежит.       Они сидят так втроём — за кухонным столом в тишине, которая не давящая, а просто плотная, настоящая, как бывает после чего-то большого и тяжёлого, что наконец сказано вслух.       — Ужинать будешь? — говорит мать наконец.       Голос тихий, но ровный. Она встаёт — идёт к плите, начинает греть то, что стояло с вечера. Просто так, потому что надо что-то делать, потому что руки должны быть заняты, потому что это её способ.       Отец смотрит на Илью.       — Останешься сегодня? — спрашивает он.       Илья думает секунду.       — Останусь, — говорит он.       Отец кивает. Встаёт. Идёт мыть руки — просто так, по привычке, хотя руки чистые. Возвращается. Садится. И они сидят втроём, пока мать греет суп, и за окном ночь, и дом пахнет так, как пахнет дом, в котором живёшь давно, — тем особым запахом, который не замечаешь пока он есть, и вспоминаешь потом, когда уходишь.

ΩΩΩ

      Бабушка заходит на кухню около одиннадцати. Смотрит на троих. На мать, которая ест молча. На отца, который держит ложку и смотрит в тарелку. На Илью, который не ест, просто сидит.       Качает головой — едва заметно, как качают, когда видят что-то знакомое.       — Ешьте, — говорит она. — Холодный суп — не суп.       Садится в своё кресло у окна. Достаёт вязание. Спицы начинают мелькать — мерно, тихо, равномерно, как всегда.       Илья смотрит на неё. Она не смотрит в ответ — вяжет, смотрит в петли, и в этом её спокойствии — не равнодушие, а что-то другое, что-то, что бывает у людей, которые прожили достаточно, чтобы знать: это — не конец. Это просто очень трудный день. Таких дней было и будет, и семья через них проходила и пройдёт, и суп надо есть горячим, и это тоже правда.       Илья берёт ложку. Начинает есть.       

ΩΩΩ

      Утром Слава приходит рано. Илья не просил — просто в восемь утра звонок в домофон, и голос в трубке короткий: «Это я». Илья нажимает кнопку, идёт открывать дверь, и Слава заходит с пакетом из пекарни — булочки, ещё тёплые, завёрнутые в бумагу — и ставит на стол без объяснений.       — Ты откуда знал, что я здесь? — спрашивает Илья.       — Ты же сказал, что останешься.       Илья смотрит на него. Слава уже снимает куртку, вешает на крючок — на тот, где всегда вешал Илья, — и проходит на кухню, как будто знает, куда идти. Знает — был здесь вчера, запомнил.       Мать стоит у плиты. Оборачивается на шаги. Видит Славу.       Смотрит на него — секунду, другую, дольше, чем смотрят просто на гостя. Что-то в её взгляде меняется — медленно, почти незаметно, как меняется свет, когда облако проходит мимо солнца. Она смотрит на то, как Слава ставит пакет на стол, как Илья сразу оказывается рядом, как они стоят — близко, не вплотную, но с той особенной близостью, которая не в расстоянии, а в том, как один человек знает пространство другого.       Она понимает. Не вчера поняла, а сейчас. Вчера было слишком много другого, слишком много боли и растерянности, и слёз, чтобы замечать детали. Сейчас — замечает.       — Доброе утро, — говорит Слава.       — Доброе, — говорит мать. — Садитесь, чайник только закипел.       Отец выходит через десять минут — в домашних брюках и рубашке, с газетой под мышкой, хотя газет давно не читает, просто привычка брать что-то в руки по утрам. Видит Славу за столом. Кладёт газету. Садится напротив.       Пауза.       — Ты рано, — говорит отец.       — Привычка, — говорит Слава.       Отец смотрит на него — с той же оценивающей прямотой, которую Илья знает с детства. Отец так смотрит на всех, кого видит впервые в важном контексте — взвешивает, складывает, решает.       — Спортсмен? — спрашивает отец. Кивает на руки Славы — на костяшки, на мозоли.       — Боксёр.       — Давно?       — С тринадцати лет.       Отец кивает. Берёт чашку. Молчит. Это его способ принять — не разговором, а молчанием рядом.

ΩΩΩ

      Мать ждёт, пока Илья уйдёт в ванную. Слава это понимает по тому, как она не начинает говорить, пока слышны шаги в коридоре, и как начинает сразу, когда дверь закрывается.       — Слава, — говорит она.       — Да.       Она стоит у плиты, держит полотенце в руках, не вытирает ничего — просто держит. Смотрит на него.       — Ты давно с ним?       Слава думает, как ответить точно.       — Познакомились в апреле, — говорит он. — Случайно, в троллейбусе.       — Я не про это, — говорит мать тихо.       Слава смотрит на неё. Она смотрит на него — прямо, без вызова, просто смотрит, как смотрят матери, которые умеют видеть то, что не говорится вслух.       — Я понял, — говорит Слава. — Давно.       Мать кивает. Медленно, как кивала вчера — принимая факты, складывая их туда, где они улягутся.       — Он знал? — спрашивает она. — Знал, что ты приедешь?       — Я ему сказал вечером, что приеду.       — Нет, я не про это. — Она смотрит на него. — Он знает, что ты... что для тебя это важно?       Слава думает секунду.       — Наверняка. Ну или, надеюсь, догадывается, — говорит он.       Мать выдыхает тихо, почти незаметно. Как выдыхают, когда что-то, что тревожило, немного отпускает.       — Хорошо, — говорит она. Потом, после паузы: — Он тебе говорил, что не умеет принимать помощь?       — Говорил.       — Это с детства, — говорит она. Голос становится чуть тише, чуть дальше — как бывает, когда человек говорит и одновременно вспоминает. — Всегда сам. Упадёт — встанет, не позовёт. Заболеет — скажет, что нормально. Я думала, это хорошо — самостоятельность. А оказывается...       Она не заканчивает.       — Он учится, — говорит Слава. — Медленно, но учится.       Мать смотрит на него.       — Ты терпеливый, — говорит она. Не вопрос — просто называет то, что видит.       — Стараюсь, — говорит Слава.       Она смотрит на него ещё секунду. Потом кивает — одним коротким движением, которое означает что-то большее, чем просто кивок. Как будто приняла решение — или подтвердила то, что уже приняла, пока смотрела на них двоих у стола.       — Чай будешь ещё? — спрашивает она.       — Буду, — говорит Слава.       Она наливает. Ставит чашку перед ним. Возвращается к плите.       Слава сидит и думает. Не специально — просто мысли приходят сами, когда долго молчишь и рядом тихо и голова не занята ничем конкретным.       Думает о матери Ильи.       О том, как она стояла у плиты и держала полотенце в руках, не вытирая ничего. Как спрашивала про Илью — не напрямую, но точно, с той особенной материнской точностью, которая находит суть без лишних слов. Как наливала чай и ставила чашку перед ним — просто так, как будто он здесь уже давно, как будто это нормально. Как смотрела на Илью, когда тот заходил с коридора, — тем взглядом, в котором столько всего сразу, что Слава не успел даже разобрать что именно, только почувствовал.       Она плакала вчера. Закрылась руками и плакала — тихо, почти без звука, и первое, что спросила: «а мы почему не заметили?». Не «почему ты нам не сказал?». Не «как ты мог?!». Почему мы не заметили.       Слава думает об этом. Думает о своей матери — о том, как она варит овсянку каждое утро и кладёт яблоко в сумку, и говорит «надо» вместо «пожалуйста», и критикует вместо того, чтобы хвалить, и никогда не скажет «я беспокоюсь» — скажет «ты поел?», «ты выспался?», «Катя тебя искала». Это её язык — не слова, а действия, и Слава давно его выучил, давно умеет читать.       Но если бы с ним случилось то, что с Ильёй....       Он думает об этом — честно, без прикрас. Его мать, наверное, тоже не заметила бы. Не из-за того, что не любит, а из-за того, что она работает на двух работах и устаёт так, что вечерами почти не говорит, и у неё своя броня, такая же, как у Славы, выкованная из тех же обстоятельств: муж погиб, дети на руках. Надо держаться, некогда раскисать. Она бы не заметила, потому что Слава умеет не показывать. Этому они друг у друга и научились, не договариваясь.       А мать Ильи — Елена — заметила бы. Может, не сразу. Может, тоже не полтора года. Но она из тех, кто смотрит иначе — не мимо, не поверх, а прямо, и в этом прямом взгляде есть что-то, что Слава не умеет назвать точным словом.       Присутствие. Наверное, так.       Его мать присутствует, но где-то рядом, параллельно, у неё своя дорога и у него своя, и они идут рядом, и это нормально, он давно принял. А мать Ильи… Она в одной точке с ним, всё время в одной точке, и это, наверное, иногда душит, но сейчас, глядя на то, как Илья опирается на его плечо и молчит — сейчас Слава думает, что это, наверное, тоже что-то значит.       Знать, что есть человек, который будет в одной точке с тобой.       Его мать даст денег. Скажет «надо значит надо». Не будет плакать при нём — может, потом, одна, но не при нём. Спросит один раз «как ты» и примет «нормально» за ответ, потому что сама так делает, потому что так у них принято.       Мать Ильи утром поставила блинчики. Спросила про Гену с рынка. Налила чай, не спрашивая, будет ли.       Это разные языки.       Не лучше и не хуже — просто разные. И Слава вырос на одном, а Илья на другом, и они оба несут в себе то, что получили — умение держаться и умение присутствовать, и, может быть, именно поэтому сейчас один из них сидит не двигаясь, а другой опирается на его плечо.       Каждый даёт то, чему его научили.       Может, он тоже научится — не держаться, а просто быть. Рядом с кем-то, кто не спросит «ты поел?» вместо «ты как?», а спросит прямо.       Илья спросил прямо.       Слава сидит и держит его плечо и думает об этом, пока за окном идёт обычный день и чай на тумбочке совсем холодный.       

ΩΩΩ

      Из коридора слышны шаги — Илья идёт обратно. Мать оборачивается на звук. Смотрит на сына, который заходит на кухню, — на его лицо, на то, как он сразу видит Славу и что-то в нём чуть расслабляется, совсем немного, едва заметно.       Она это замечает и отворачивается к плите.       — Блинчики будете? — говорит она. — Я тесто с вечера поставила.       — Буду, — говорит Илья.       — И я, — говорит Слава.       Мать достаёт сковородку. Ставит на огонь. Кухня наполняется запахом масла и теста, и утро идёт своим чередом — обычное, тихое, немного другое, чем вчера, но своё.

ΩΩΩ

      Отец уходит последним — на работу, в начале десятого. У двери останавливается. Смотрит на Славу, который стоит в прихожей рядом с Ильёй.       — Ты на рынке работаешь? — говорит отец.       Слава смотрит на него.       — По выходным, — говорит он. — На «Строймастере».       Отец кивает.       — Гена там бригадиром?       — Он.       — Знаю его, — говорит отец. Просто так, коротко — как называют общего знакомого, который неожиданно нашёлся. — Нормальный мужик.       — Так и есть, — соглашается Слава.       Отец смотрит на него — последний раз, коротко, с той оценивающей прямотой. Потом кивает — один раз, тем особенным кивком, который у него означает: понял, принял, уважаю.       — Бывай, — говорит он.       — До свидания, — говорит Слава.       Дверь закрывается. Илья смотрит на Славу.       — Мир узок, — говорит Слава.       Илья смотрит на него секунду. Потом тихо усмехается. Слава тоже.       Они возвращаются на кухню, где мать убирает со стола и делает вид, что не слышала этот разговор, хотя прихожая маленькая и слышно всё. Но она ничего не говорит.       Просто убирает посуду и думает о том, что Гена с рынка — нормальный мужик, и что мир действительно узок, и что, может быть, всё будет не так страшно, как казалось вчера ночью, когда она сидела одна на кухне и смотрела в холодную чашку чая. Может быть.       

ΩΩΩ

      Уходят Илья и Слава около трёх.       Просто в какой-то момент Илья встаёт из-за стола, говорит матери «я позвоню», надевает куртку, и Слава встаёт следом, и они выходят. Мать провожает до двери, обнимает Илью крепко, дольше, чем обычно, и отпускает.       На улице обычный день. Солнце, люди, троллейбус проезжает мимо. Всё как всегда, и это немного странно, что мир продолжается так же, как будто ничего не произошло.       Идут молча.       — Куда? — спрашивает Слава.       — Не знаю. Просто идём.       

ΩΩΩ

      Приходят к Данилу. Данил открывает дверь, смотрит на них обоих, ничего не спрашивает. Просто отступает, пропуская.       — Чай? — говорит он.       — Да, — говорит Слава.       Данил идёт на кухню. Слышно, как гремит чайник, как открывается шкаф. Илья снимает куртку, идёт в комнату — ту, которая стала его за последние недели, садится на кровать.       Слава заходит следом. Садится рядом. Не вплотную — просто рядом, как садятся, когда человеку нужно пространство, но не нужно одиночество.       Данил приносит чай — две кружки, ставит на тумбочку, уходит обратно и тихо закрывает дверь. Это его способ: быть рядом и не мешать одновременно.       Илья смотрит на кружки. Потом на свои руки. На колени. На стену напротив, где ничего нет, просто стена.       Слава сидит рядом и ждёт.       — Слав, — говорит Илья наконец.       — Что.       — Мне плохо.       Без объяснений, без уточнений, без «но я справлюсь» в конце. Просто плохо. Два слова, которые он никогда не говорил вот так, напрямую, без обёртки, которые всегда прятал за «нормально» и «устал» и «всё окей».       Слава не говорит ничего. Молча придвигается ближе.       Илья не сопротивляется. Опирается на него, плечом сначала, потом больше, пока не оказывается с головой на его плече, и Слава держит его одной рукой, крепко, как держит всё, что берёт.       Тихо. За дверью Данил на кухне, что-то тихое из телефона, едва слышно. За окном город, день, жизнь. Здесь тишина и чай, который остывает на тумбочке.       — Я думал, что когда скажу, станет легче, — говорит Илья. — Что если вытащить это наружу — оно уменьшится. Не уменьшилось.       — Нет, — говорит Слава.       — Почему нет.       — Потому что это не работает так. Слова не уменьшают. Они просто перекладывают — ты нёс один, теперь несёте вместе. Оно то же самое, просто по-другому распределено.       Илья думает об этом.       — Это не очень утешительно.       — Знаю. Но это правда.       — Мать плакала, — говорит Илья тихо. — Я видел, как она плакала, и не мог ничего сделать. Просто сидел.       — Ты и сделал. Пришёл и сказал. Это и было — сделать.       — Недостаточно.       — Достаточно для сегодня.       Илья молчит. Слушает его дыхание — ровное, спокойное, как всё у него. Чувствует его руку на своём плече, тяжёлую, неподвижную.       — Отец сказал тебе «бывай». Не «до свидания» — «бывай».       — Я слышал. Я там был.       — Это значит, что ты ему понравился. Он так только говорит, когда человек ему понравился.       Слава молчит секунду.       — Хорошо, — говорит он.       — Ты не удивился.       — Нет.       — Почему?       — Потому что я нормальный. — Без самодовольства, просто констатирует.       Илья смотрит на него. Потом смеётся — тихо, неожиданно для себя, тем смехом, который бывает, когда что-то одновременно нелепо и правильно и ты не ожидал, что можешь смеяться прямо сейчас, в этот день, после всего.       Слава не смеётся, но что-то в нём чуть теплеет. Илья чувствует это по тому, как рука на плече чуть меняет угол.       Когда смех стихает, Илья поднимает голову.       — О чём вы говорили с бабулей? Вчера вечером. Она тебя увела, что-то спрашивала — я слышал, но не разобрал.       Слава смотрит на него. Что-то в лице у него меняется — едва заметно, уголки губ чуть двигаются, и это почти улыбка, та редкая, которую Илья видит нечасто.       Он наклоняется и целует его — коротко, тихо.       — Догадайся, — говорит.       Илья смотрит на него.       — Это нечестно.       — Честно.       — Слав.       — Догадайся, — повторяет Слава. И в голосе — то самое тёплое, которое у него бывает редко и которое Илья каждый раз не успевает поймать вовремя.       Илья смотрит на него долго. Потом решает, что думать об этом будет потом, когда голова станет чуть легче.       — Мне всё ещё плохо, — говорит он.       — Знаю.       — Но чуть меньше.       — Знаю.       Слава сидит рядом неподвижно, как сидит всё, что стоит на месте и никуда не собирается. За окном день идёт своим чередом. За дверью Данил тихо живёт своей жизнью. Чай на тумбочке совсем холодный уже.       Илья не спит — просто лежит с закрытыми глазами и слушает, как рядом кто-то дышит, и думает о том, что вот это и есть то, чего он так боялся потерять. Не дозу, не отпускание — это. Чужое дыхание рядом, руку на плече, тишину, в которой не надо ничего объяснять.       Просто плохо. И Слава рядом. И этого достаточно.       Вдруг в комнату заходит Данил, закончивший диалог по телефону.       – Вячеслав, –с неким официозом начинает парень, – Необходима ваша помощь. Что нравится Ане?       Илья со Славой переглядываются, не понимая к чему ведёт этот диалог.