Призрак в шёлковых покоях

Истории из прошлого 1772 год. Сатору. Женщина тихо вздохнула и потянула мужа за рукав. — Сатору, будь понежнее, — юный голос прозвучал в покоях новобрачных. — Мне немного тяжело. — И как ты хочешь, Сёко? — Я могу показать. — Показать? — он ухмыльнулся одной стороной губ. Девушка с милой родинкой у глаза быстро встала с футона и побежала к полке, на которой бережно лежала книга. Довольная, она подбежала обратно к мужу и раскрыла её на страничке, которая так её заинтриговала. Сатору замер, но потом перевёл взгляд на жену. — Ну, раз хочешь… значит будет. ⸻ 1770 год. Утахиме. Нашла это в отцовской библиотеке, спрятанное в самом сокровенном месте. Книгу, на первый взгляд ничем не примечательную, но с громким названием — сюнга. Двадцатилетняя Утахиме, закрытая от мира и так и не удостоившаяся познать статус замужества, замерла. Понять происходящее было трудно — оторвать взгляд от увиденного ещё труднее. Мужчины и женщины на страницах были изображены в весьма странных позах. Одно стало ясно сразу — они определённо не дерутся. Книгу она поспешно вернула на место. Время поджимало, нужно было уходить. Но любопытство оказалось сильнее. Через несколько минут книга уже лежала в её покоях. Разумеется — исключительно из научного интереса. Утахиме отложила свитки по ведению переговоров с врагом, который имеет больше преимуществ в войне, и начала жадно перелистывать страницы. — Какая пошлость… — выдохнула юная Иори. — Как же не стыдно такое выпускать… И продолжила перелистывать, всматриваясь в каждую деталь изображений. Она впервые испытала странное и совершенно незнакомое чувство. Где-то внизу стало теплеть. Сидеть становилось всё тяжелее. Странное ощущение подталкивало к чему-то, чего Утахиме пока не могла понять. Но почему-то вдруг очень захотелось обхватить одеяло между ног. Она нахмурилась, снова всматриваясь в рисунок. — У мужчин там что… грибочек? Что за странное изображение… то ли гриб, то ли змея. Конец историй прошлого. ⸻ Толчок был сильный. Звук створок прокатился внутри её головы, как удар молота о наковальню. За восемнадцать дней, проведённых в узком паланкине, Утахиме была уверена, что морально подготовилась к этой ситуации. Физический контакт. Ничего сверхъестественного. Не ножом же её будут резать. Но всё это оставалось лишь теорией. На практике она растерялась. Скорее всего — от неожиданности. Сатору бил по ней её же стратегией, не давая ни секунды на подготовку к бою. Неудивительно. Они выросли на одних и тех же книгах по стратегии. Он — по воле небес. Она — через упрямство. Едва они вошли в женское крыло, он схватил её за руку выше локтя и потянул за собой. Ноги предательски слабели. Мысли путались, цепляясь друг за друга. До самых покоев она не произнесла ни слова. И только когда в проёме открытой комнаты показался футон — ещё из коридора — попятилась назад. Инстинктивно. Пытаясь вырвать руку. Но разница в силе была слишком очевидной. Через секунду он уже втянул её внутрь. Как от огня, Утахиме поспешно отступила к противоположной стене. — Вам не стыдно так неаккуратно обращаться с женщиной? — Со своей женщиной иногда можно себе такое позволить. Она вспыхнула. Маска благочестия на её лице спала. — Ваша женщина — по бумагам. Вы всегда верите всему, что написано? Или иногда всё-таки пытаетесь анализировать? — Какие грубые слова, Утахиме, вылетают из твоего рта. И не скажешь, что ты и та женщина, что только что метила в дочери моему отцу, — одна и та же особа. Он чуть наклонил голову. — Боишься? — Естественно. Вы правда ожидали другого ответа, господин? Сатору замер. А затем вдруг искренне рассмеялся. — Это будет весело. Веселее, чем что-либо на свете. Он смотрел на неё почти с азартом. — Каково это — не иметь плана на отступление? Твоё лицо сейчас прекраснее той маски, что ты носишь при себе. — А мне больше нравится ваша маска, которую вы носите при отце. Не могли бы вы её снова надеть? Светильник в покоях сокушицу горел томно и почти не давал необходимого света. В этом мраке глаза Сатору, голубые как самое чистое небо, превратились в тёмный океан, бушующий во время шторма. Он поднял руку и властно поманил её указательным пальцем. Утахиме сжимала руки в кулаки с такой силой, что пальцы побелели. Ну уж нет. Нравится видеть мою панику? Обойдёшься, злопамятный мальчик. Собрав всю свою волю, быстрыми, отточенными годами движениями она скинула с себя кимоно, оставаясь только в нижней одежде. Не глядя на него, просто легла на футон и отвела взгляд в бок. Сначала она повернулась той стороной лица, которую обезобразил шрам, — чтобы он видел её уродство. Но, столкнувшись взглядом с иероглифом «верность», она скривилась и перевела голову в другую сторону. — Не думал, что ты сразу захочешь перейти к основному блюду, — тихо сказал Сатору. — Я думал, сначала ты подашь мне чай. Сатору оставался в одежде, наблюдал за ней, не скрывая удовольствия. Он подошёл к спальному месту, опустился на колени и, между делом, раздвинул женские ноги. Утахиме лежала ровно, пытаясь всеми силами утихомирить бешено колотящееся сердце. Он не должен получить то, что хочет. А хочет он её мольбы. Но он не двигался. Выжидал. Зачем он медлит? Чем быстрее всё начнётся — тем быстрее закончится. Унижение, полученное на пару минут, можно не учитывать как проигранную битву. Лёгкое стратегическое отступление войск. Чтобы набраться сил. Она глубоко вдохнула. — В нашем положении это я должна не знать, как действовать дальше. Скажите честно, господин… это тоже ваш первый раз? Улыбка Сатору медленно растянулась до самых ушей. Небесные глаза затянулись грозовыми тучами — как перед ливнем, который снесёт старые деревья и заполнит озёра до самых краёв. — Согни ноги и раздвинь их пошире. Он двинулся — но не вверх, а вниз. Умный противник не стал бы преследовать армию, лишь делающую вид отступления, чтобы перегруппировать силы. Медленный поцелуй лег на внутреннюю сторону бедра. Тепло чужих губ прошило нервы Утахиме мгновенным толчком, словно отпущенная пружина. Она вскинулась, поднимая туловище и упираясь локтями в постель. Ладонь мгновенно прижала её обратно, возвращая на подушки. — Лежать смирно. Его шершавый язык плавно коснулся кончика клитора, прошелся по нему почти бережно, неожиданно нежно. Почти так же осторожно, как касаются свежего моти — мягкого, липкого, сохраняющего тепло. Большим пальцем правой руки он аккуратно размазал слюну, описывая небольшой круг, потом ещё один — потихоньку, иногда слегка нажимая, будто повторяя шаги тихой, выверенной хореографии. Левой рукой он удерживал её ноги — они снова и снова пытались сомкнуться вокруг его головы, словно капкан, будто это могло прекратить эту неожиданную пытку. Утахиме зажмурилась, надеясь, что темнота под веками поможет остановить странное, прежде неведомое чувство, которое всё сильнее накатывало на нее. Но от этого всё становилось только ярче, интенсивнее. Он не спешил, явно наслаждаясь происходящим, спокойно погрузил в нее один палец. Он вошёл легко, почти без сопротивления. Тогда он так же неспешно добавила второй. Она отчаянно пытался сохранить достоинство перед этим мужчиной. Но он словно решил проверить ее выдержку. Он растягивал — ловко, то разводил пальцы в стороны, то вновь соединял, продолжая мягкие, плавные движения внутрь, будто искал что-то в ее горячем теле.  Утахиме сорвалась. Броня дала трещину, и тщательно удерживаемая оборона посыпалась, как плохо сложенный щит. И, вопреки здравому смыслу, ей было невероятно приятно. На прерывистом выдохе она резко дёрнулась вверх. Но Сатору оказался быстрее. Мгновение — и он уже нависал над ней всем телом, а его раздвинутые пальцы оказались прямо перед ее лицом. Смазка вытянулась в тонкую дугу, словно маленький висячий мост. — Утахиме, милая… смотри. Ты возбудилась.  Он смотрел на нее сверху вниз — довольный, как кот, прижавший мышку лапой. — Тебе было приятно?.. Теперь должно быть приятно и мне. Он направил член в её сторону. На внутренние стенки, — по миллиметру стало накатывать давление. По чуть-чуть… а потом он резко вошел. Одним движением порвал девственную завесу. Кровь быстро заполнила лоно, проступая тёмными струйками. Утахиме стиснула зубы, пытаясь оттолкнуть его, но Сатору перехватил её руки и жёстко прижал их по обе стороны от неё. — Как же в тебе узко… — выдохнул Сатору. Ее наваждение исчезло в ту же секунду. Боль пришла сразу. Глаза наполнились слезами. Она едва слышно простонала: — Больно… Наконец картина складывалась так, как он и хотел. Вот теперь правильно. Он сделал пару грубых толчков и томно прошептал ей на ухо. — Это нормально. Потом привыкнешь. Она подняла на него взгляд, полный ненависти. — Я не собираюсь к этому привыкать. — У тебя нет права выбора. Видишь ли, ты моя. И не только на бумаге. — Тогда странно, что вам приходится это мне объяснять. Тяжёлое мужское тело полностью навалилось на её хрупкое, почти вдавливая в футон и лишая возможности пошевелиться. Он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось её губ. — Разъяснять не придётся. Когда моё семя укоренится в тебе и ты подаришь дому Годжо наследника, все вопросы исчезнут сами. Она упрямо отвернулась. Если этому мужчине суждено делить с ней жизнь, пусть привыкает — она будет худшим испытанием его терпения. Он продолжал двигаться, и её запах сводил его с ума. В нём сталкивались два одинаково сильных желания — сломать её своенравие под себя и закрыть от внешнего мира, чтобы больше никто и никогда не смог причинить ей вред. Девственная кровь, женская смазка и его предэякулят смешались внутри, позволяя члену спокойно продвигаться внутрь. Их губы остановились в нескольких сантиметрах друг от друга. Дыхание смешивалось — горячее, почти общее. Он чувствовал это на своей коже, едва ощутимое прикосновение рождало странное нетерпение. Хотелось почувствовать их вкус. Поддавшись порыву, он потянулся к ним. Утахиме плотно сжала свои губы. На мгновение Сатору замер. Она делала это намеренно. В голубых глазах вспыхнуло раздражение — тонкая, почти незаметная складка легла у него между бровей. Непокорная строптивость снова встала преградой. Он тихо выдохнул через нос и изменил положение, перекатившись на бок. Её тело оказалось развернуто лицом к нише токонома. Свет лампы был тусклым. Иероглиф «верность» на свитке колыхнулся вместе с пламенем фитиля, и его тень легла на стену длинным тёмным штрихом. Теперь она смотрела прямо на него. Сатору приблизился к её уху. — Смотри, — тихо произнёс он. — Тебе стоит привыкнуть к этому слову. Женская спина оказалась прижата к торсу; её нога скользнула в сгиб его руки и оказалась в твёрдой хватке. Он снова погрузился в ее уставшее тело, послушно следующее воле. Темп нарастал, движения становились быстрее и острее, где-то глубоко внутри всё отчётливее билось упругое, настойчивое пульсирование. Утахиме закусила губу; пелена слёз размывала ненавистный иероглиф. Сатору в последний раз сильно толкнул в нее свой член и, наклонившись к шее, из его груди вырвался глухой рык. Тяжёлое дыхание глухо звучало в шелковых покоях. Его ладонь медленно опустилась на её живот — туда, где под тонкой кожей могла зародиться новая жизнь. — Чувствуешь, Утахиме? — тихо произнёс он. — Моё семя теперь в тебе. Надеюсь, твоё поле сегодня окажется плодовитым. Хотя я не расстроюсь, если судьбе потребуется больше времени. Утахиме молчала. Слова просто не дошли до неё. Грудь поднималась слишком быстро. Она чувствовала себя опустошённой — словно из неё вытащили все силы. Даже чтобы ответить, нужно было больше, чем у неё сейчас осталось. Отдышавшись, наследник дома Годжо поднялся и направился к выходу. У самой двери он остановился — лишь затем, чтобы в последний раз запечатлеть эту картину. Величайшее произведение искусства. Сколько экспрессии. Чёткие цветовые контрасты. Алое пятно крови, смешавшееся с белизной его семени, медленно стекало по её бедру. — Полагаю… сегодня ваш ход оказался сильнее, — тихо выговорила Утахиме. Сатору едва заметно усмехнулся. Они выросли на одних и тех же книгах. Просто читали их по-разному.