Призрак в шёлковых покоях

История из прошлого Утахиме. 13 лет. — Даже если муж несправедлив, жена не должна выказывать недовольства, но обязана сохранять почтение. Ибо природа женщины — в слабости; потому ей надлежит полагаться на мужчину и следовать за ним. — Кхм. Лёгкий укоризненный кашель наставницы — очень пожилой женщины — прозвучал как напоминание. — Юная госпожа Иори, вы меня не слушаете. — Слушаю, госпожа Азуми. Это была откровенная ложь — она отключилась ещё на первом развороте трактата. Уже ко второму занятию стало ясно, о чём писание «Онна Дайгаку». Не спорь. Мужчина всегда прав. Рожай наследников. Дальнейшее изучение столь «мудрых» мыслей она сочла излишним. Но родители не просто настаивали — это было обязательным условием для будущей «хорошей жены». Пожилая вдова знатного самурая вздохнула. За годы наставничества ей ещё не доводилось встречать ученицу, которая слушала бы так… выборочно. — Утахиме, назови три добродетели женщины. — Молчание, покорность и терпение. — Хорошо. А что говорится о подчинении? — В юности женщина повинуется отцу, в браке — мужу, в старости — сыну. Азуми кивнула, удовлетворённо улыбнувшись. — Молодец, Утахиме. На мгновение мне показалось, что вы витаете в облаках. Утахиме давно уже была не здесь. На этих уроках не требовалось думать. Это считалось дурной привычкой. ⸻ Настоящее Створки за ним сомкнулись. Пелена перед глазами не позволяла чётко разглядеть проклятый иероглиф, но одного осознания, что он всё ещё здесь, было достаточно, чтобы к горлу подступила тошнота. Утахиме медленно перевернулась на спину, уставившись в потолок. Тело болело — глухо, настойчиво, как чужое доказательство произошедшего. Его семя медленно, неумолимо вытекало из неё, оставляя липкое, тягучее ощущение, от которого становилось только тяжелее дышать. Пальцы безжалостно вцепились в одеяло под ней, сминая ткань, будто это могло хоть как-то вернуть ей контроль над происходящим. Упрёк самой себе обрушился сразу. Он не складывался, не выстраивался в порядок, а лишь накатывал один за другим, давя, обвиняя, не давая передышки. Глупо. Слишком самоуверенно. Осознание ошибки было беспощадным. Она просчиталась. Не в моменте — в самом основании своего расчёта. Его месть должна была быть иной. Быть вещью при доме — той, что своим присутствием подчёркивает чужую власть, но не требует к себе внимания. Как напоминание о том, кто тогда оказался сильнее. Контролируемая переменная, которую можно учитывать — и игнорировать, когда это удобно. Утахиме продумала это. Рассчитала. Выстроила. И всё рассыпалось. Он не просто воспользовался своим правом. Сатору… смотрел на неё иначе. Как на женщину, которую хочет. И к губам которой уже тянулся — игнорируя её волю. И это «нет» не остудило его — лишь разозлило. Эта мысль отозвалась внутри резче всего — болезненнее, чем само воспоминание о том, что произошло. Неправильный расчёт. Самый опасный из возможных. Потому что с таким расчётом невозможно работать. Утахиме медленно выдохнула, чувствуя, как вместе с воздухом из неё уходит последняя иллюзия контроля. И сильнее всего задевало не то, что он сделал. А то, что Годжо получил желаемое. Её спокойствие рухнуло в тот момент, когда их тела оказались на одном уровне. Но была и относительно хорошая новость — он хочет, чтобы она родила наследника. Нет, не потому что она мечтала о детях. Об этом она никогда всерьёз не задумывалась. Дети… милые. В теории. Она бы справилась. Лучше многих. Но дело было не в этом. Наследник дома Годжо — это власть. Власть, которая неизбежно проходит через руки матери. Два наследника — хорошо. Один — лучше. Если старший, ещё не успев стать главой, вдруг не допьёт свой чай… Утахиме не шевельнулась. Тело ныло, требовало хотя бы малейшего движения, но она осталась неподвижной, упрямо игнорируя это. Глупо было сейчас всё испортить. Если есть шанс, что это закрепится — мешать не стоило. Если есть шанс сократить количество подобных ночей — им стоило воспользоваться. Пусть это произойдёт сразу. Один раз — и достаточно. Она медленно прикрыла глаза. Это был не страх. Расчёт. Створки вновь распахнулись, не давая столь необходимого сейчас уединения сокушицу. — Рин. Постель. Дом Годжо не допускает неясностей. — Ая. Приведи всё в надлежащий вид. Даже имени её не назвала. С ней действительно будет тяжело. Ая осторожно приблизилась к постели, явно не желая тревожить Утахиме лишний раз. Нижнее платье почти сразу оказалось в руках той самой неумолимой хозяйки порядка — пятна крови на ткани и футоне входили в список вещей, подлежащих контролю. Фумиэ на мгновение задержала взгляд. Достаточно. Это, по всей видимости, считалось удовлетворительным. Ая тем временем мягко, с едва заметным беспокойством, помогла Утахиме привести себя в порядок, действуя бережно, насколько позволяли обстоятельства. Рин справилась быстрее. Футон был приведён в идеальный вид так, будто ничего и не происходило. Порядок, граничащий с безумием — поле битвы, очищенное от тел. ⸻ Сатору выспался, как младенец — редкое для него состояние. Сон пришёл почти сразу, стоило голове коснуться подушки. Его вечная спутница, бессонница, в эту ночь неожиданно обошла его стороной, будто решив дать передышку после всего произошедшего. Настроение было на удивление ровным, даже приподнятым. Он без внутреннего сопротивления был готов вернуться к привычной рутине, к делам дома Годжо, которые в последнее время всё чаще ложились именно на его плечи. Отец слабел. С каждым днём это становилось заметнее, хотя Сатору упрямо отказывался формулировать эту мысль до конца. Жизнь Тадаёси висела на волоске — и этот волосок уже не казался прочным. Утреннее чаепитие приносило странное, непривычное удовольствие. Раньше он не придавал ему значения, воспринимая как часть распорядка. Теперь — иначе. Причина сидела напротив. Его сокушицу. Утахиме надела свою излюбленную маску — спокойствие, покорность, безупречная сдержанность. Та самая, за которой скрывалось всё остальное. Естественно. Рядом стояла Фумиэ — неподвижная, внимательная, как всегда. Та, что позже передаст увиденное главе дома, не упустив ни одной детали. Слова текли буднично, как и полагается в рамках этикета — ровно, сдержанно, без лишних оттенков. Идеальный спектакль двух актёров. Для одного зрителя. Под маской которого скрывался внимательный наблюдатель, готовый позже изложить сюжет. Сатору сделал глоток чая, давая себе секунду рассмотреть её внимательнее. — Ты выглядишь собранной. — В вашем доме иначе нельзя. Пауза повисла между ними — короткая, но ощутимая. — Рад, что ты это поняла. Надеюсь, покои не доставили тебе неудобств. — Лишь тех, к которым, как вы уверены, можно привыкнуть. — Привыкнешь. Похвально, что ты так серьёзно отнеслась к своему положению. Не каждая думает о будущем дома с первой ночи. — Я бы хотела сегодня посетить храм вне дома. — С какой целью? — Помолиться о вашем благополучии. — … — Нет.  Я не даю согласия на выход за пределы дома. Их взгляды сцепились — на долю мгновения, достаточно короткую, чтобы её можно было не заметить. — Фумиэ передаст тебе составленное расписание после обеда. Оно уже согласовано. — Благодарю за заботу. Вы всё предусмотрели. В её голосе не было ни грамма тепла. Сатору слегка кивнул, отвечая на эту же выверенную вежливость. — Что ж, меня ждут дела. Он поднялся, задержав на ней взгляд. — До вечера, Утахиме. Утахиме сжала челюсть, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Война шла своим чередом. И, судя по всему, к новым стычкам придётся готовиться каждую ночь.