Призрак в шёлковых покоях

Тетива натянулась. Всё, что было в комнате — сжалось в ожидании, когда они остались одни. Сатору без какого-либо стеснения рассматривал свой цветок, делая ставки, какой будет её реакция сегодня. Он рассчитывал на податливый исход. — Как прошёл твой первый день в моём доме, моя сокушицу? — Познавательно. — Рад это слышать. Я не стал тратить много времени на твой распорядок, но, думаю, он тебе… подходит. — … — Надеюсь, день прошёл плодотворно. Покажешь завтра вечером, что у тебя вышло. — … — Ты сегодня молчалива. Я почти начинаю скучать по твоему голосу — он ведь так приятен слуху. — Меня учили: женщине не следует заполнять паузы. — Неоспоримо. В Сатору будто открылось второе дыхание. Несмотря на плотный день, энергия вернулась — стоило ей появиться в комнате. Если быть откровенным, он видел: Утахиме держалась из последних сил. Это читалось — в напряжении плеч, в том, как она не отводила глаз. — Целый день сидя на коленях — утомительное занятие. Как ты себя чувствуешь, ничего не беспокоит? Его внимание скользнуло ниже — с той самой улыбкой, которая обычно действовала на неё особенно точно. — Сносно. — Моя лилия выглядит утомлённой. Тебе, должно быть, не хватает свежего воздуха. Сокушицу отвернулась. Спокойно. Скользнула взглядом по комнате — и остановилась. Небольшое бронзовое зеркало стояло на лакированной подставке у стены, там, где утренний свет обычно мягко проходил сквозь сёдзи. Подняв предмет, она подошла к Сатору, сократив расстояние без приглашения. Зеркало в её руках было направлено на него. Отражение было неясным — лицо будто растворялось, превращаясь в едва уловимый образ. Мужчина столкнулся с самим собой. Синяки под глазами. Усталость. То, что он обычно не замечал. — … — Хотела отметить — приметила издалека — очень хорошая работа. — … — Особенно нравится, как с обратной стороны зеркала тёмным золотом проступает старый узор. Она чуть повернула его. — След времени. Как напоминание: истина не в том, что видно сразу, а в том, что сохраняется, даже когда отражение исчезает. — Утахиме… перегибаешь. — Простите, господин. Невинное, почти ангельское лицо выразило удивление — настолько безупречное, что в него не верилось. — Я что-то сказала не то? И только теперь — на её губах появилась улыбка. Настоящая. Совершенно не та, которую он ожидал увидеть. — Сегодня тебя многому научили. Что из этого ты усвоила, а не просто повторила? — Усваивают то, что можно применить…Остальное просто звучит красиво. — Ты умеешь звучать красиво, Утахиме, но яд всё равно просачивается в каждом слове. — Я лишь соблюдаю предписанные мне правила. — Тогда соблюди их до конца — налей мне чай. — Разумеется. ⸻ Утахиме опустилась у чайного столика, плавно, как будто это было единственное, что имело значение в этой комнате. Сатору внимательно следил за каждым её движением. — Ты быстро осваиваешься. — Вы сами задали темп. — Я задал условия. — А я в них вписалась. — Быстро. — Вы не оставили пространства для медлительности. — Я не обязан его оставлять. — Тогда вы не должны удивляться результату. — Удобно. — Для кого? — Для тебя. — Это вы так решили. Сатору взял чашку, но внимание осталось на ней. — Разница есть, Утахиме. — Безусловно. — Учитывают только то, что влияет на исход. — И какой исход вы предполагаете получить? Мужчина тихо усмехнулся. — Рациональность редко работает в таких вопросах. — Тогда это проблема тех, кто принимает решения. — Опасно. — Практично. Сатору чуть наклонил голову, рассматривая её внимательнее. — Ты уверена, что понимаешь, где находишься? — Более чем. — И всё равно позволяешь себе такие формулировки. — Вы же сами поощряете откровенность. — Я поощряю полезность. — Тогда вам не о чем беспокоиться. — Я не беспокоюсь, Утахиме. Он сделал глоток. — Наблюдаю. — Тогда вам будет интересно. — Уже. Парадоксально, но легче стало именно сейчас. Не потому что напряжение исчезло. Оно осталось. Просто перестало давить вслепую. Тетива ослабла лишь настолько, чтобы не порваться раньше времени. Ни один из них не уступил. Просто слова больше не служили маской. Сатору не сразу заговорил. — Кстати. Фаланга указательного пальца медленно скользнула по её щеке. Утахиме едва заметно напряглась. — Мне передали, что ты сегодня была… особенно старательна. — В чём именно? — В вопросах, касающихся будущего дома. Пальцы скользнули ниже, фиксируя её за подбородок, чуть приподнимая лицо. — Долго лежала. Большой палец лёг на её нижнюю губу, едва надавив так, чтобы она приоткрылась. — Похвально. Не каждая так быстро понимает, что от неё требуется. — Вы довольны? — Разумеется. Тебе понравилось? — Нет. Утахиме чуть подалась назад, выводя лицо из его руки. — Честно. Это может оказаться проблемой. Я надеюсь, ты не рассчитываешь ограничиться одним ребёнком. В ней проступила настороженная сосредоточенность. — В доме Иори, насколько мне известно, пятеро детей. Хорошая традиция. Он едва подался вперёд. — Я бы хотел её продолжить. Большая семья укрепляет положение. И даёт меньше пространства для… необдуманных решений. Например, в выборе, кто из наследников важнее. Его голос заметно потяжелел. — Не стоит строить расчёты на слишком простых схемах, Утахиме. Она закусила губу, не отводя взгляда — и это не ускользнуло от него. — Господин. Вы так внимательно смотрите… на мои губы. Сатору не сразу понял. Это было слишком прямолинейно. Слишком… откровенно. — Что? — Я лишь отметила. Мужчина смотрел на неё, не двигаясь. Секунда. Вторая. И впервые за долгое время — не сразу понял, что сказать. — Ты сейчас… Он не договорил. Утахиме взяла моти и, не торопясь, нежно прокусила сладость, прежде чем продолжить. — Вы упомянули, что я выгляжу не лучшим образом… возможно, немного воздуха пошло бы на пользу. Например, дорога к храму. — Разумеется, в пределах дома. Сатору на мгновение потерял нить. Редкость. Слишком многое сошлось сразу. И ни один из вариантов не укладывался в привычную картину. — Утахиме… Ты… со мной торгуешься?.. Язык скользнул по зубам, сдерживая что-то резкое. — Причём тем, что уже моё? Его рука сомкнулась на её запястье, притягивая к себе — резко, без прежней сдержанности. — После того как я только что объяснил тебе, насколько ты просчиталась? И вот теперь — в его голос вернулось что-то знакомое. — Смело. Вторая рука скользнула к её талии и зафиксировала, окончательно лишая её дистанции. — Даже для тебя. Вот она. Граница. Утахиме нащупала её — ту, за которую пока рано было заходить. Но именно так и узнают людей: проверяя, где проходит предел. Знала ли она, на что идёт? В полной мере. Никакой импровизации — только точный расчёт. Пределы не угадывают. Их чувствуют. И вовремя останавливаются у опасной черты. Но, кажется, она довела его — почти до бешенства. Морально — это приносило удовольствие. Физически — за это уже приходилось платить. Он держал крепко. Дыхание сбилось, стало неровным. Голубые глаза потемнели, затянулись, в них больше не осталось прежней игривости — только чёткое, холодное отражение намерения поставить её на место… точнее, уже не поставить. Положить. — Ты слишком своевольна для сокушицу. Одно правило тебе всё же придётся запомнить, Утахиме. Он приблизился настолько, что каждое слово коснулось её губ тёплым дыханием. — А теперь… я прослежу, чтобы ты его усвоила. ⸻ Её запястье оказалось в его руке раньше, чем она успела отдёрнуть его. Второе — следом. Движение короткое, с пугающей лёгкостью — если не замечать силы, с которой он это сделал. Утахиме не успела даже приподняться. Он перехватил её движение, прижал обратно к футону — резче, чем собирался. Ткань тихо скомкалась под её спиной. — Сатору— Воздух вышел из её груди коротким, неслышным выдохом. Он потянул её руки вверх — к столбу у изголовья. Движение было непрерывным, без возможности зацепиться за равновесие, одним рывком, в котором не было суеты, только раздражение. Её плечи вытянулись вслед за руками. — Вы— Утахиме снова не договорила. Ткань шуршала — его пальцы уже тянулись к шнурам нагадзюбана. Химо скользнул между пальцами — и в следующую секунду стянул её запястья вместе. Петля легла вокруг столба. Он затянул её одним движением. Узел вышел грубее, чем обычно — быстрее, чем нужно, туже, чем следовало. Сатору это понял. И не ослабил. Её руки остались подняты — прижатые к дереву, лишённые опоры. Любое движение отзывалось натяжением в плечах. Следующим движением рука оказывается на её поясе. Рывок — узел поддаётся. Ткань сдвигается резко, под напором она сухо скрипит. Полы кимоно разводятся сильнее — без попытки остановиться, без возможности для неё закрыться, открывая кожу холодному воздуху. — Теперь… — попробуй ещё раз сказать мне, что мне делать. Лёгкая дрожь прошла по телу. Она едва заметно поёрзала, устраиваясь иначе. — Я поняла. — Этого достаточно, — она нарочито смягчила голос. В её взгляде больше не было сопротивления — только ясное признание границы. И того, как далеко она зашла. — Прошу прощения, господин. Пальцы на её талии сжались сильнее, удерживая на месте. Сатору смотрел на неё внимательно. Как будто проверял — где именно она остановилась. — Поняла… Голубые глаза скользнули от взгляда к губам. Выжидая. Ответ был в этом — в том, как её рот едва заметно приоткрылся. — Уже лучше. Прикосновение оказалось мягче, чем она ожидала — с обманчивой бережностью. Отклик вышел неуверенным. С задержкой, которая слишком явно выдавала отсутствие опыта. Поцелуй становился глубже. Настойчивее. Его язык коснулся её губ и сразу же сместил границу, не оставляя ей времени привыкнуть, заставляя подстраиваться на ходу. Она не сопротивлялась. Но и не терялась. Ошибалась. Сбивалась. И всё равно подстраивалась. — Всё-таки не зря тебя так хвалят. Лёгкий разрыв контакта — только чтобы слова коснулись её дыханием. — Быстро понимаешь. Он вернул её к себе одним движением, накрыв губы ещё раз — короче, без прежней глубины, оставляя после себя тёплый, смазанный след. — На вкус… как вишня. Сразу бы так — избежала бы лишних сложностей. Рядом, на низком подносе, стояла маленькая лакированная коробочка. Крышка приоткрыта. Внутри — тонкий блеск масла, почти невидимый в полутьме. Его рука потянулась к переливающиеся жидкости, а затем размашистым движением размазал её по своему члену.  Утахиме всё это время наблюдала за его действиями с чувством беспокойства — уже во время поцелуя она ощутила его желание. Оно упиралось ей в живот, с каждой секундой становясь всё ощутимее. — Спокойнее. Он чуть сильнее зафиксировал её. — Сама себе только жизнь усложняешь. Сатору направил смазанный член в сторону Утахиме, выверяя не только угол, но и её реакцию. Головка вошла с мягким, с едва уловимым, интимным звуком. Её движение было рефлекторным — попытка закрыться. — Твоё тело должно запоминать с первого раза, — продвигаясь глубже на несколько сантиметров, заполняя её пространство. — Ноги шире. — Вы говорили… что будет проще. — Привыкай. Кровь вскипела — от одного взгляда на неё: растрёпанная, с расфокусированным взглядом, с приоткрытыми губами, на которых всё ещё блестел его след. Резкий толчок — и он уже был полностью внутри. — Иногда приходится проходить через это, чтобы понять. Это всё ещё было больно. Но иначе. Тело больше не сжималось так отчаянно — лишь напрягалось, принимая, пусть и неохотно. Влажные шлепки заполнили комнату.  Сатору слушал и с почти раздражающей ясностью осознавал, что этот звук лучше любой мелодии, которую ему доводилось слышать В этом и заключалась вся несправедливость — она даже не пыталась быть совершенной, и всё же превосходила всё остальное. В каждой линии её тела он находил не хрупкость, а повод для притязания, и это желание — присвоить, оставить за собой — было слишком цельным, чтобы называться просто влечением. И всё же для неё оставалась загадка — вторая, более тревожная, чем первая. Почему он не видит её уродства? Почему его взгляд, цепкий и беспощадный во всём остальном, не задерживается на шраме, пересекающем половину её лица, не требует объяснений, не выносит приговора? Он был единственным, кто смотрел — и не искал в ней изъяна. И именно это пугало сильнее, чем если бы он его нашёл. Сатору не отрывался от её губ с непреклонной настойчивостью, словно человек, слишком долго лишённый воды и наконец дорвавшийся до источника. В этом не было ни осторожности, ни попытки смягчить напор — только жадность, прямая и честная в своей требовательности. И всё же она поддавалась. Сначала — сдержанно, скорее принимая, чем отвечая, но с каждым мгновением в этом отклике появлялось что-то иное. Что-то внутри неё отзывалось на эту жадность, не сопротивляясь, а принимая её, и это ощущение было странно… приятным. Губы уже начинали болеть, наливаться тяжестью, язык подводил, немея от непривычных движений, и всё происходило быстрее, чем она успевала осознать. Он учил её без слов, не давая времени ни на сомнение, ни на отказ. Именно это настораживало. Не его напор — к нему она уже начинала привыкать, — а то, что в этом было удовольствие. Осторожное, болезненное, но настоящее, от которого невозможно было отмахнуться, как от чего-то навязанного извне. Это откликалось в ней. И это было куда страшнее. Тяжесть его тела сбивала дыхание. Тёплый мужской запах — с густой, терпкой древесной горечью — тянул ближе. Член проходил в ней все легче — и вовсе не из-за масла: внутри стало влажнее, звуки оттуда стали громче. Сатору бережно обхватил ладонью ее грудь, слегка сжимая, проверяя упругость. Шершавыми пальцами он поймал сосок и начал неторопливо играть с ним. Тихий стон, приглушённый дыханием, сорвался с её губ. Утахиме будто услышала его со стороны— и это не должно было прозвучать. — Теперь уже не отвертишься. Он ускорился. Влажные шлепки заполняли всё вокруг, звонко отдаваясь от стен комнаты, будто каждая поверхность стремилась вернуть их обратно. Дыхание обоих сбилось, член скользил — уже без малейшего сопротивления. Пиком стало наливающееся горячее чувство внутри — ее стенки натянулись ещё сильнее. Мужчина полностью навалился на неё, придавливая к постели тяжестью своего тела. Но не вышел. Лениво, но настойчиво проталкивал свое семя вглубь её чрева, чтобы ни одна капля не вышла, пока он не позволит. Переведя дыхание, он быстро, почти машинально, избавил её от оков. Кровь возвращалась в руки неприятным покалыванием. Запястья отозвались тяжестью, кожа ныла — на ней уже проступали следы, как напоминание о его уроках. — Утахиме, милая… В голосе прозвучало откровенное удовольствие. — Ты же понимаешь, что я это слышу. Сказала бы сразу, что тебе нравится, когда тебя связывают. Большим пальцем нежно скользнул под её глазом, стирая выступившую влагу. — Я умею быть щедрым, когда со мной не спорят. Она с трудом сжала пальцы, наконец находя положение, в котором можно было удержаться. — Господин… Раз уж вы так щедры — возможно, и храм не станет проблемой? Он уставился на неё. Не моргая. — Женщина, ты серьёзно сейчас это сказала? — Или это тоже запрещено? — Похоже, я рано тебя развязал.