Призрак в шёлковых покоях

Две недели не проходили — укладывались. После захода солнца дом Годжо не засыпал полностью. Шаги по коридорам редели, но не исчезали. Служанки сменяли друг друга без слов. Стража проходила по одним и тем же точкам, наступая на одни и те же доски. В первую ночь Утахиме слушала. Во вторую — проверила: створки опочивальни разошлись на толщину пальца. Ничего не произошло. В родном доме она училась упорядочить хаос, здесь же — запомнить нагромождение порядка. К третьей ночи она уже различала: когда гаснут фонари в дальнем крыле, когда в окнах скользят силуэты стражи, и в какой момент проходы остаются пустыми. Сердце сбилось на шаг, но ноги помнили, как передвигаться с призрачной лёгкостью. Если до его ушей дойдёт, что его наложница бродит по ночам в тонком кимоно, наброшенном прямо на голое тело, он просто лишит её самой возможности ходить по дому. Коридор вывел к кладовым — туда, где держали бельё и сменную одежду, и где служанки сходились чаще, чем в других местах. Скользнув в сторону, под прикрытие выступа столба и тени от высокой вазы с икебаной, доска под ступнёй чуть повела. — Вы тоже это услышали? — Ветер играет. Не бери в голову… так что там? — …я тебе говорю, уже до столицы дошло. — Да ладно? — А ты думаешь, такие вещи прячут? Наследник Годжо наложницу в дом привёл. — После траура-то. Столько лет — и вдруг. — Вот именно. — И что, хороша? — Говорят, глаз не отвести. — Все так говорят, когда не видели… Я видела. — И? — Не тяни! — Да вы вообще не о том болтаете. — В смысле? — Заладили — «красивая». Сказочницы. — А что, нет? — Я была там, когда он её забирал. Они так смотрят друг на друга… странно. — Влюблённо? — У нашего Кэнсаку такое же лицо, когда он курицу резать идёт. — Фу, скажешь тоже. Кто-то всё равно прыснул. — Так что нет. — Да откуда тебе знать, что у них там. — А тебе будто известно. — Я не про это… но слышала. Он её к себе каждую ночь зовёт. — Каждую? — А когда иначе. — Ну… — А что «ну». — Такими темпами наследники скоро пойдут…  Достаточно. Слухи не совпали с реальностью. Сегодня путь оказался дальше, чем вчера. Вернувшись тем же путём, Утахиме скользнула в узкий проход и, не оборачиваясь, прошла мимо пустующей залы, где ещё держался запах масла от ламп. Лишь затворив за собой створку, она замерла на короткий вдох. У изголовья стоял низкий чан, то, чего не было, когда она покидала свою обитель. Выйдя из оцепенения, она протянула руку и коснулась воды — та ещё хранила тепло. Третья ночь сузила её мир до этой комнаты. ⸻ — Значит, жена вассала Накамура Сигэёси, Тэцу, просит аудиенции со мной. — Да, госпожа. Это будет официальный визит. Фумиэ стояла неподвижно, руки скрыты в рукавах, голос ровен, как поверхность воды — ни тени лишнего вопроса. — В случае вашего положительного ответа, мы сейчас же будем готовить зал аудиенции в оку. Утахиме не спешила отвечать. Взгляд её был направлен в сторону сада — бледная линия гравия, размытая сквозь бумажные створки, но внимание её уже сместилось к неизбежному — к тому, кто потребует объяснений. — Госпожа Тэцу прибыла одна? — Нет, госпожа. С дочерью. И тремя служанками. — Тогда будет невежливо заставлять её ждать. Я приму её. Фумиэ склонилась. — Слушаюсь. Подготовка прошла быстро. Утахиме не отдавала распоряжений вслух. Она лишь: — заменила свиток в токонома на более сдержанный — отказалась от тяжёлого благовония — велела, чтобы чай подавала Рин Мелочи. Но возражений не последовало. В доме умели замечать закономерности. И та, что повторялась каждую ночь, не требовала объяснений. ⸻ — Госпожа Тэцу-но ката ожидает. Утахиме поправила складку кимоно на коленях — ткань легла, как должна была с самого начала. — Проводите. Одежда Тэцу-но ката говорила о достатке слишком открыто, не оставляла сомнений в намерении быть замеченной. Женщина остановилась… и склонилась — с короткой заминкой, тут же сглаженной. Привычная реакция, ничего нового. Короткий ступор. Поспешно скрытый. Шрам всегда вставал в центр комнаты. — Для меня честь быть допущенной. — Вы оказываете дому честь своим визитом. И — второе движение. На шаг позади матери вошла девушка. Фарфоровое лицо, белая кожа, ни одной черты, выбивающейся из нормы. Красота была очевидная. Та, к которой привыкают рано. — Моя дочь. О-хару. — Для меня честь быть допущенной… — Добро пожаловать. Чай подали быстро. Рин двигалась тихо, без суеты. — Я давно хотела выразить почтение… той, кому господин Сатору оказывает особое внимание. — Господин щедр к тем, кто находится под его крышей. — Дом Годжо славится своим порядком, я рада видеть, что он сохраняется. — Порядок — заслуга тех, кто служит ему долгие годы. Я лишь учусь. — Однако присутствие женщины при наследнике… Тэцу едва заметно улыбнулась, — всегда вносит особый оттенок. — Матушка говорила, что в доме такого уровня— — О-хару. Младшая запнулась, руки выдали её короткой дрожью. — Ваш визит, должно быть, имеет цель, — подметив реакцию, Утахиме удержала разговор. — Вы проницательны. Глоток чая. — Мне хотелось засвидетельствовать почтение… и заодно представить дочь. Возраст, в котором это становится необходимым, наступает рано — особенно в домах, где принято думать наперёд. — Разумеется. Подобная предусмотрительность достойна уважения. Это ваш первый ребёнок? — Да. Я родила её в пятнадцать. С тех пор в доме не возникало поводов для беспокойства. — Должно быть, вы быстро освоили обязанности. В столь юном возрасте стать женой требует немалой выдержки. — Зато даёт время закрепить положение. В нашем доме считают, что женщина должна быть полезной как можно раньше… Именно поэтому я и хотела увидеть дом Годжо, чтобы понять, какие формы здесь считаются предпочтительными. — Формы… меняются быстрее, чем это принято признавать. — Ошибки в этом возрасте… обходятся слишком дорого, — мягко добавила гостья. Утахиме перевела внимание на девушку. — Вы ещё очень молоды. Сколько вам лет? О-хару замерла. Боязливо посмотрела на мать — как ягнёнок, прежде чем сделать шаг. — Тринадцать. Она задержалась. И вновь посмотрела на Тэцу. — Мы с вами почти одного возраста, госпожа. Я на год старше. Старшая гостья едва не поперхнулась чаем. ⸻ — …и, разумеется, все поступления будут приведены в должный порядок к следующему сезону. Аудиенция затянулась. Сатору слушал, не перебивая. — Разумеется.  Накамура Сигэёси закончил изложение и склонился. — Доклад принят. Возражений не имею. Вы свободны. — Господин… — вассал позволил себе чуть мягче тон, — моя супруга прибыла сегодня в дом. — Я знаю. — И… со старшей дочерью. Ей тринадцать. — И? — Если господин сочтёт возможным… мы были бы признательны за возможность представить её. — Зачем? — …для возможного рассмотрения. В знак преданности. — …Хм. В таком случае… в следующий раз привозите рис. В условленном количестве. А дочь оставьте дома. — Пока, — добавил Сатору, уже отворачиваясь. Сигэёси склонился ещё ниже. — Я понял, господин. — Вы свободны. ⸻ Утахиме вошла — чуть растрёпанная, с выбившейся прядью у виска — Господин, вы меня вызывали? Сатору скользнул по ней взглядом. — Ты не выглядишь сонной. — Не спалось. Уголок его губ едва заметно повёлся вверх. — Значит, что-то не даёт тебе спать, — ложись. — Сегодня неблагоприятный день для зачатия. Поле не пожнёт. Тишина. Где-то в саду не к месту ожили лягушки. — Могу ли я откланяться, господин? — Нет. ⸻ Она подала чашку чая. — Утахиме. — Да, господин? — В моём доме тебе чего-то не хватает? — Простите? — Ты не спишь. Он сделал глоток. — Сегодня был визит. Подобные дни требуют внимания. — Жена Накамуры Сигэёси. Я слышал. — И дочь. — Ты их приняла как подобает? — Разумеется. — И как ты это находишь? — Предсказуемо. После того как стало известно о моём положении… она была не первой, кто счёл возможным появиться. — Сигэёси — полезный человек. Исполняет без сбоев. — Именно поэтому его супруга пришла не с пустыми руками. — Ты называешь это подношением? — Я называю это попыткой быть замеченной. Слишком рано. Сатору откинулся чуть назад. — Что именно? — Тринадцать. — Вполне допустимо. — Для начала — да. Для демонстрации — преждевременно. — Напомни, сколько тебе было на том ханами. — Четырнадцать. — Твой отец отдал треть состояния, чтобы ты свежим воздухом подышала? — Нет, в конечном счёте, та весна оправдала затраты. Иначе меня бы здесь не было. — Утахиме. Имя осекло продолжение. — …не об этом. Я считаю, что её поспешность будет иметь последствия. — Какие? — Разговоры. — Они неизбежны. — Разумеется. Но не все разговоры одинаково полезны. Подобные визиты создают представление. Что в этом доме… решения принимаются не так, как ожидается. — Продолжай. — Что выбор, сделанный вами… не соответствует тому, что принято демонстрировать. И это будут обсуждать. Обсуждать будут не только вас. Но и то, чем вы довольствуетесь. — Ты предлагаешь мне учитывать это? — Я предлагаю учитывать, что это уже учитывают за вас. — Утахиме… вслушайся в свои слова. Ты предлагаешь мне запереть тебя в доме и не показывать никому. На его губах появилась улыбка. Почти насмешка: — В целом — я не против. Идея мне нравится. Но не вижу, какую выгоду получаешь ты. — Согласна. Но это сократит количество разговоров. Клык коротко цокнул о другой. Я тебя услышал. Это вопрос времени. С появлением наследника разговоры утратят смысл. Его рука легла ей на колено. — Пошли. — Господин… сегодня нельзя. Минута — и его тело уже прижимало её к ложу. Ткань соскользнула чуть ниже, жар ощущался даже через нее. Горячее дыхание обжигало губы, не давая вымолвить ни слова — нужно было остановить его. Руки скользнули ниже, к талии — притягивая ближе. Сатору перекатился на бок, увлекая ее за собой. И уткнулся в волосы. Её пальцы, до этого вцепившиеся в рукав, разжались — и легли между ними, в упор. — Господин. Он выдохнул ей в висок, почти зло. Утахиме больше не шевелилась. Лишь смотрела в темноту. Считая. И сбиваясь. Не находя, что именно здесь должно было произойти. ⸻ Полчаса назад. Левый бок. Правый бок. Эта женщина поймёт — в этом он не сомневался. Ума хватит. Не уступает образованному мужчине. И будет этим пользоваться. Бессонница просидела с ним на одной постели все три ночи, что он упорно не звал её. Дошло до абсурда: Сатору попросил масла, которым после омовения обтирают её тело. Три ночи — по три часа сна. Совещаний стало больше. Налоги, рисовые запасы, учёт дворов, дрова, соления — чтобы крестьяне дожили до весны и не взбунтовались. Подготовка к холодам занимала всё время. И Сугуру только усиливал напряжение. Кулак с силой врезался в постель. — Приведите её ко мне.