Зависть богов

— Будь жив мой отец, — с горечью повторила Алисента, но договорить не успела. — Будь жив твой отец, мы бы все под его дудку плясали. Кукловод, чтоб его. Женщина скрестила руки, но ничего не ответила. Даже в этом жесте угадывалось влияние покойного лорда Хайтауэра. В юности она была посговорчивее, но годы брака сделали её жёстче. Набожность, впрочем, никуда не делась, неизменно вися на шее семиконечным крестом. — Я твоя жена, — снова заговорила Алисента мягче, без напора. Мэйкар не смотрел на неё. Крутил в пальцах печать. — Ты мать прежде всего. А зная тебя, ты б её до старости у своего подола держала. Женщина напряглась. Пальцы сцепились крепче. — Пускай и так. Но я не хуже тебя знаю порядок. — Ну так и что же? — Мой брат Гвейн. Достойный человек и славный… — Так вот куда ведешь. — Мэйкар перебил её, подался вперед, упершись локтями в стол. — Снова кровь свою проталкиваешь. Он наклонил голову, и на лице его проступила злая усмешка. Алисента отвела взгляд в сторону. Ладонь легла на переговорный шар. — Меня волнует лишь судьба моей дочери. Мэйкар усмехнулся громче, откинувшись обратно на спинку стула. — Точно так же, как твоего отца волновала ты. Хватит с меня вашей семьи. Хайтауэр вскинула бровь. В глазах мелькнула обида, но она сбила её дыханием. — Не вашей, а нашей. — Она ткнула себя пальцем в грудь, раз, другой, будто вбивая смысл. — Это наша семья. Я мать твоих двоих детей. — А я их отец и король, — уже без издёвки проговорил Мэйкар. — И, стало быть, мне и решать. Алисента ничего не ответила. Только смерила супруга долгим взглядом. Затем развернулась и вышла. Дверь закрылась почти без звука. В сопровождении двух гвардейцев королева шла в септу. Место, ставшее для неё одновременно и наказанием, и искуплением. Когда-то, много лет назад, она была для всех просто леди Алисентой — дочерью десницы, любимицей покойного Дейрона II. В те дни, когда королевство хоронило. Лихорадка унесла двух сыновей короля, но по милости божьей сохранила двух других — ныне её мужа и отраду королевства Бейлора. Память стирает лица, но скорбь не в силах унять. Отто, преисполненный искренними соболезнованиями, сумел провести свою единственную дочь в покои наследника. Красивее её не было во всём королевстве — это знали все. Да чего греха таить, ровно так же он послал бы её и к Бейлору, но тот уступил трон брату. До самой смерти Отто гадал: какая сила заставила старшего сына отказаться от короны? Для честолюбивого Хайтауэра это так и осталось непостижимым. Впрочем, труды его увенчались успехом. Дочь таки выдали за Мэйкара. Суровый и жёсткий по натуре, с годами король становился только непреклоннее. Известь зависти нарастала вокруг сердца, и да смилостивятся боги над тем дураком, кто осмелится ему об этом напомнить. Не так давно его милость выходил на променад по Блошиному концу. Слух выловил шёпот в толпе. Никто, кроме него, не расслышал, но он приказал вырвать языки нескольким бродягам. Никто толком не понял, за что. Никто, кроме него самого. Тень, тому вина.. Та, что жгла его с тех пор, как он унаследовал трон. Тень эта была больше той, что отбрасывал его дракон Вермитор. Больше, чем могла вместить в себя братская любовь. Колени женщины опустились на подступ у семигранной ниши. Руки сложились в молитве. Слова не менялись, звучали скорее как заговор, чем мольба. Но сейчас Алисента готова была и на святотатство, лишь бы Семеро услышали. Те, что послали ей чудесную девочку. Дочь, о которой она не просила и не ждала, но которая стала благословением для всех них. С её рождением Хайтауэр вдруг поняла, куда исчезло всё благочестие, вся святость и чистота этого погрязшего в грехах дома. И то, что для всех её дочь считалась недалёкой, для неё была поцелованной богами. ------------------------------------------------------------------------- Слуга передал записку от короля. Сегодня вечером он должен явиться к нему. Написано так, словно они не сидели за одним столом ещё в полдень. Принц Драконьего камня, за глаза прозванный в замке белой вороной, выглядел в точности наоборот. Все, кто был близок к семье, не могли с уверенностью сказать, что между ними царили разногласия, и всё же наметанный глаз не мог не заметить некую отгороженность члена семейства. Присутствие его ощущалось, но оставалось незаметным. Роднее этой семьи у принца ничего и никого в жизни не было. Своей Бейлор не обзавёлся по собственным, личным причинам, которые до сих пор остаются неизвестными. Зато все более чем наслышаны о натянутых взаимоотношениях принца с племянником. Юный Эйрион, выделяющийся исключительными чертами валирийской внешности с прилагающейся к ней жестокостью, часто поддавался приступам гнева. А уж когда взмывает в небо на своём кроваво-красном змее Караксесе, то остаётся только молиться и верить, что ни одна деревня не будет сожжена. — Опять со своими червями ковыряешься, — брезгливо бросил Эйрион, проходя мимо сестры. Та ничего не ответила. Почти никогда не отвечала. Но такая реакция имела противоположный эффект, весь смысл ведь в сопротивлении, верил Эйрион. — Эй, — громко окликнул юноша. — Я к тебе обращаюсь! Девочка не шелохнулась. Продолжала переставлять склянки с засушенными насекомыми, по степени иссохшести уже и не разобрать, кто есть кто. Не услышав желаемого ответа, Таргариен подошёл к сестре, присев на корточки. — Знаешь, я ведь когда-нибудь придумаю, как развязать тебе язык, — сказал парень, следя за её движениями. Хелейна повернула голову. Безучастное, бледное лицо вдруг ожило, словно после пробуждения. — Скоро... — почти шёпотом произнесла она. Эйрион приблизился, прищуриваясь. — Ты опять? — Скоро... — повторила Хелейна. Таргариен прикрыл глаза, шумно выдыхая. Всё детство он слушал подобную чушь, и это лишило его даже тех крох терпения, что были отпущены природой. — Скоро, — начал он, — я придушу тебя, поняла? Если верить старому сказу, Чар-дерево — воплощение человеческой сути. От корня до последней ветви в нем всё — человек. Ствол — душа, корни — сердце, выше — вера, с нею надежда, а высоко-высоко — любовь. А вокруг — боль, обида, ненависть, и между ними прячется грех. Если не молиться дереву — прорастет тот грех в листве, и родят тогда дети его. Гордыня, алчность, зависть, блуд. И прародитель безумия — гнев. Но это лишь сказания сошедших с ума паломников. ------------------------------------------------------------------------- Вошедший Бейлор застал брата за трапезой. Его милость с присущим ему крепким аппетитом уплетал дичь. Легкий хруст косточки и крыло оторвано от туловища. — Приятного аппетита, — обратился старший к младшему, подходя к столу. Тот в ответ лишь кивнул, указав на стул напротив. Кроме треска дров в камине и чавканья, в комнате не было слышно ни звука. Мэйкар принялся за новое крыло, маслеными пальцами отрывая кусок, но перед тем как отправить его в рот, обронил: — Ты бы налил себе чего-нибудь. Бейлор выдохнул и потянулся к графину с водой, предпочитая оставлять вино на сон грядущий. — Может, хоть спросишь, зачем позвал? — жуя, спросил Мэйкар. — Я подожду, когда ты доешь, — спокойно ответил старший, наполняя свою чашу. На мгновение светловолосый Таргариен перестал жевать, остановив взгляд на брате. Всё те же бесстрастные, разноцветные глаза — от безгрешности которых, его перекручивало изнутри. Перехватив стакан у брата, младший отпил из него, смакуя глотки, после чего протянул обратно. Бейлор взял и тоже сделал глоток. Двери покоев его величества открылись. На пороге возникла Алисента с дочерью, руку девочки она не выпускала всю дорогу. Отец не был ласков с Хелейной, оправдывая свою холодность её странностями. Слишком молчалива, хуже немой, как он говорил. Да и слов её толком не разобрать — приговаривает себе под нос, и пусть. Не тому его ребёнку передалась кротость, сетовал он. Однако вынужден был признать: девочка выросла миловидной и доброй. Мэйкар не мог припомнить, чтобы с её губ срывалось что-то, кроме молитв. Десница почтительно кивнул вошедшим. — Может, нам позже зайти? — спросила Алисента, подумав, что король и десница заняты важным разговором. — Напротив. Вы обе вовремя. Хелейна, дочка, сядь пока к окну, — велел Мэйкар, подзывая жену к столу.