О любви или зависимости

***

Пак Чжун Мо возвращался после очередного награждения. Даже радости, что они поймали этих преступников не было. Была лишь какая-то опустошеность, после всего, что случилось. От первого лица. Я снимаю свои туфли, и расслабленно тянусь. Костюм давит в плечах, ноги зудят хочеться поскорее сходить в душ и забыться сном, чтобы не думать о своей паршивой совести. Столько всего произошло, а меня до сих пор мучает то, что я от чего то хочу вновь общаться с Ки Чхолем. Этот человек оказал на меня огромное влияние, стал для меня настоящим другом, и теперь мне так стыдно за то, что я об этом думаю, ведь шев со погиб из-за всего этого. Даже то, что Ки Чхоль был и остаётся влюблён в Сон Джо меня так не волнует. В общении с ним это преграда была всегда, ведь служила напоминает о том, зачем я здесь вообще нахожусь. Порой я забывался да, но не надолго. В минуты опасности, я хотел только одного — поскорее всё это закончить, и наконец это случилось. Мы завершили операцию, посадили некоторых преступников, пусть и не всех. Но легче от этого ни стало. В этой мясорубке преступного мира у меня не было времени на то, чтобы расслабляться, задумываться о том, что некоторые люди стали для меня действительно важны... Только это преступники. Мои дороги пересеклись с ним совсем не случайно, и я бы хотел забыть этого человека навсегда. А точнее не только его, а всех, кто там был и имел какой либо контакт со мной. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о нём, задаюсь различными вопросами: смог он справиться там, в другой части Каннама? Всё ли у него в порядке или не связался ли он с преступностью вновь... Но единсвеное, что меня и впрямь волновало это чувствует ли он тоже самое каждое утро. Чжун Мо оторвал себя от своих мыслей, и прошёл за женой в прихожую. Сначала он увидел застопорившуюся Сон Джо, вглядывающуюся в темноту комнаты, а затем и его... На диване, с фотографией в руках сидел Ки Чхоль во всей красе: тот о ком он думал каждое своё утро и думал правильно ли это было — отпустить преступника только потому, что он ему стал другом. Вот они и встретились... Только Пак вспомнил, что это больше не его друг. Ки Чхоль смотрел серьёзно, решительно. В глазах не было боли, или какой-то обиды. Может было лишь непонимание и на этом всё. — Хорошо смотритесь. — сказал он слегка осипшим голосом, и Пак понял, что боль внутри Ки Чхоля всё же была и в необъятной мере. Вот только Ки Чхоль наверно и не догадывается, что этот удар был равносилен суициду. Это была и моя боль тоже. Она разрывает меня каждую бессонную ночь, когда я остаюсь наедине с настоящим собой. Когда я не пытаюсь выглядеть для Сон Джо нормальным. Я уже давно понял: я не в норме, раз думаю о нём. А думаю о нём я очень часто. Чаще, чем о своей собственной жене. Я боюсь себе в этом признаваться. Это меня пугает. Это заставляет меня сомневаться в собственных принципах, идеалах и моральных устоях, но это так: Ки Чхоль изменил меня. Он взрастил во мне то, что кроется в каждом человеке, на дне запертого сундука — злость, жестокость, власть. Раньше мне не приходилось убивать. В первый раз это было ужасно. Мерзко, страшно, отвратительно, до тошноты и последующей рвоты было не по себе. Именно так я ощущал себя в первые дни и свои первые убийства. Но в последнюю, самую громкую бойню, я этого не чувствовал. Не чувствовал впервые с тех пор, как началась эта мясорубка. Тогда я озверел. Не знаю, что тогда во мне проснулось, но я слетел с катушек. Я ничего не помню... Только лишь как вновь и вновь бью ножом в брюхо мёртвого тела и получаю от этого дикое удовольствие. — Хватит! Остановись! Перед глазами вновь Ки Чхоль. Он оттаскивает меня от уже совсем непонятного куска мяса, что даже телом назвать нельзя. Я вижу его, затем мою Со. Она стоит в стороне, прикрыв рот рукой и не может поверить своим глазам. Мне становится страшно от её взгляда, а ей от моего вида. Это уже не белый костюм, а насквозь пропитанный смрад ада: красный, алый, чуть ли не до черноты поглощенный чужой кровью хлопок. Я вижу свои руки — полностью в крови. Моё лицо, должно быть тоже. А затем я ощутил этот запах. Я пах как будто зарубил на скотобойне тысячи свиней, расправляясь с ними как живодёр.Мне страшно это признавать, но это было именно так... только с людьми. Ничего не помню. Не помню как мы доехали, как Ки Чхоль дал мне свою одежду, как он пытался до меня что-то донести и образумить, вытянуть из этого вакуума в который меня поместили обстоятельства, помню только её слова, что прокручивались в голове без остановки: — Ты стал другим. Не такого Джун Мо я полюбила. Другой. Да, я уже не тот добрый Пак, которого ты помнила. Мне пришлось стать другим, и я стал. А он помог мне в этом... И вновь воспоминания возвращают к этому человеку. Чон Ки Чхоль. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о нём, задаюсь различными вопросами: Почему я стал для него другом? Почему не отключил свою человечность, в отношениях с ним? Я ведь мог держаться на расстоянии и не узнавать его настоящего, так зачем же я это сделал? Это были вопросы, что часто летали в моем разуме, но я понял — ответы на них мне были не нужны. Единственное, что меня и впрямь волновало — то, что происходит со мной с ним. Чувствует ли он тоже, что и я, каждое утро? Чувствует ли он огромную боль в глубине сердца, когда вспоминает моё лицо? Занимается ли он как я анализом всего, что было и пытается ли он поймать момент, когда все изменилось. Когда мы изменились. Не знаю. Но это чувствую и делаю я, каждое гребанное утро. От третьего лица Чжун Мо оторвал себя от своих мыслей и вернулся в реальность. Кажется он простоял в своих думах минут пять, если не больше. Отойдя от своих воспоминаний, с которыми Пак бесконечно боролся последние два месяца, парень снял с себя пиджак, небрежно повесив тот на крючки. Джун Мо посмотрел вниз, собираясь снять обувь, но тут его взгляд поймал туфли, что были спрятаны на самой низкой полочке для обуви. Всё бы ничего, обувь Со ещё была в доме, но... это были мужские туфли... И эта обувь была не его. Мысли парня и любые размышления, как по счелчку пальцев, исчезли. Расслабившейся, уставший Джун Мо исчез и на его место пришёл полицейский. Напряжённость, холодный разум и настороженность — вот, что он сейчас. Действовал Пак быстро. Своими уже привычными действиями. Из кобуры на поясе, Джун Мо вытащил пистолет и взвёл курок, громко кашлянув при этом. Парень быстро преодолел расстояние до двери и нажал на кнопку — свет выключился. Глаза быстро привыкли к темноте. Беспокойство, что охватывало Джун Мо счелкало в голове как часы, и медленно но верно, парень начал уходить в темноту. Шаг, второй. И вот он уже в другой комнате. Единственной комнате для гостей. Стена, проход в другую комнату, разворот на 360 градусов и наконец Пак убедился. Это тот, кто не покидает его мысли уже столь долго, что он выучил его лицо наизусть. Ки Чхоль. Мягкий, ночной свет луны освещал одну сторону лика того, кого Пак так хотел увидеть столько дней. А черные как смоль глаза Ки Чхоля прожигали в Джун Мо дыру. — Привет. Друг, — колко разрезал тишину хриплый голос, который даже под усмешкой не смог скрыть всю обиду и злость, что должно быть, сейчас, чувствовал бандит. — Я тебе больше не друг. Что ты здесь делаешь? — напряжение. Оно застыло свинцом в одеревеневших руках, которые держали оружие, в ожидании объяснений. Каких? Джун мо и сам не знал, но хотел, чтоб приятеВот только Ки Чхоль наверно и не догадывается, что этот удар был равносилен суициду. Это была и моя боль тоже. Она разрывает меня каждую бессонную ночь, когда я остаюсь наедине с настоящим собой. Когда я не пытаюсь выглядеть для Сон Джо нормальным. Я уже давно понял: я не в норме, раз думаю о нём. А думаю о нём я очень часто. Чаще, чем о своей собственной жене. Я боюсь себе в этом признаваться. Это меня пугает. Это заставляет меня сомневаться в собственных принципах, идеалах и моральных устоях, но это так: Ки Чхоль изменил меня. Он взрастил во мне то, что кроется в каждом человеке, на дне запертого сундука — злость, жестокость, власть. Раньше мне не приходилось убивать. В первый раз это было ужасно. Мерзко, страшно, отвратительно, до тошноты и последующей рвоты было не по себе. Именно так я ощущал себя в первые дни и свои первые убийства. Но в последнюю, самую громкую бойню, я этого не чувствовал. Не чувствовал впервые с тех пор, как началась эта мясорубка. Тогда я озверел. Не знаю, что тогда во мне проснулось, но я слетел с катушек. Я ничего не помню... Только лишь как вновь и вновь бью ножом в брюхо мёртвого тела и получаю от этого дикое удовольствие. — Хватит! Остановись! Перед глазами вновь Ки Чхоль. Он оттаскивает меня от уже совсем непонятного куска мяса, что даже телом назвать нельзя. Я вижу его, затем мою Со. Она стоит в стороне, прикрыв рот рукой и не может поверить своим глазам. Мне становится страшно от её взгляда, а ей от моего вида. Это уже не белый костюм, а насквозь пропитанный смрад ада: красный, алый, чуть ли не до черноты поглощенный чужой кровью хлопок. Я вижу свои руки — полностью в крови. Моё лицо, должно быть тоже. А затем я ощутил этот запах. Я пах как будто зарубил на скотобойне тысячи свиней, расправляясь с ними как живодёр.Мне страшно это признавать, но это было именно так... только с людьми. Ничего не помню. Не помню как мы доехали, как Ки Чхоль дал мне свою одежду, как он пытался до меня что-то донести и образумить, вытянуть из этого вакуума в который меня поместили обстоятельства, помню только её слова, что прокручивались в голове без остановки: — Ты стал другим. Не такого Джун Мо я полюбила. Другой. Да, я уже не тот добрый Пак, которого ты помнила. Мне пришлось стать другим, и я стал. А он помог мне в этом... И вновь воспоминания возвращают к этому человеку. Чон Ки Чхоль. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о нём, задаюсь различными вопросами: Почему я стал для него другом? Почему не отключил свою человечность, в отношениях с ним? Я ведь мог держаться на расстоянии и не узнавать его настоящего, так зачем же я это сделал? Это были вопросы, что часто летали в моем разуме, но я понял — ответы на них мне были не нужны. Единственное, что меня и впрямь волновало — то, что происходит со мной с ним. Чувствует ли он тоже, что и я, каждое утро? Чувствует ли он огромную боль в глубине сердца, когда вспоминает моё лицо? Занимается ли он как я анализом всего, что было и пытается ли он поймать момент, когда все изменилось. Когда мы изменились. Не знаю. Но это чувствую и делаю я, каждое гребанное утро. От третьего лица Чжун Мо оторвал себя от своих мыслей и вернулся в реальность. Кажется он простоял в своих думах минут пять, если не больше. Отойдя от своих воспоминаний, с которыми Пак бесконечно боролся последние два месяца, парень снял с себя пиджак, небрежно повесив тот на крючки. Джун Мо посмотрел вниз, собираясь снять обувь, но тут его взгляд поймал туфли, что были спрятаны на самой низкой полочке для обуви. Всё бы ничего, обувь Со ещё была в доме, но... это были мужские туфли... И эта обувь была не его. Мысли парня и любые размышления, как по счелчку пальцев, исчезли. Расслабившейся, уставший Джун Мо исчез и на его место пришёл полицейский. Напряжённость, холодный разум и настороженность — вот, что он сейчас. Действовал Пак быстро. Своими уже привычными действиями. Из кобуры на поясе, Джун Мо вытащил пистолет и взвёл курок, громко кашлянув при этом. Парень быстро преодолел расстояние до двери и нажал на кнопку — свет выключился. Глаза быстро привыкли к темноте. Беспокойство, что охватывало Джун Мо счелкало в голове как часы, и медленно но верно, парень начал уходить в темноту. Шаг, второй. И вот он уже в другой комнате. Единственной комнате для гостей. Стена, проход в другую комнату, разворот на 360 градусов и наконец Пак убедился. Это тот, кто не покидает его мысли уже столь долго, что он выучил его лицо наизусть. Ки Чхоль. Мягкий, ночной свет луны освещал одну сторону лика того, кого Пак так хотел увидеть столько дней. А черные как смоль глаза Ки Чхоля прожигали в Джун Мо дыру. — Привет. Друг, — колко разрезал тишину хриплый голос, который даже под усмешкой не смог скрыть всю обиду и злость, что должно быть, сейчас, чувствовал бандит. — Я тебе больше не друг. Что ты здесь делаешь? — напряжение. Оно застыло свинцом в одеревеневших руках, которые держали оружие, в ожидании объяснений. Каких? Джун мо и сам не знал, но хотел, чтоб прияте Действовал Пак быстро. Своими уже привычными действиями. Из кобуры на поясе, Джун Мо вытащил пистолет и взвёл курок, громко кашлянув при этом. Парень быстро преодолел расстояние до двери и нажал на кнопку — свет выключился. Глаза быстро привыкли к темноте. Беспокойство, что охватывало Джун Мо счелкало в голове как часы, и медленно но верно, парень начал уходить в темноту. Шаг, второй. И вот он уже в другой комнате. Единственной комнате для гостей. Стена, проход в другую комнату, разворот на 360 градусов и наконец Пак убедился. Это тот, кто не покидает его мысли уже столь долго, что он выучил его лицо наизусть. Ки Чхоль. Мягкий, ночной свет луны освещал одну сторону лика того, кого Пак так хотел увидеть столько дней. А черные как смоль глаза Ки Чхоля прожигали в Джун Мо дыру. — Привет, друг, — колко разрезал тишину хриплый голос, который даже под усмешкой не смог скрыть всю обиду и злость, что должно быть, сейчас, чувствовал бандит. — Я тебе больше не друг. Что ты здесь делаешь? — напряжение. Оно застыло свинцом в одеревеневших руках, которые держали оружие, в ожидании объяснений. Каких? Джун мо и сам не знал, но хотел, чтоб приятель придумал какую-нибудь чушь и поскорее свалил от сюда по хорошему. — Хорошо смотритесь вместе, — проигнорировал его Ки Чхоль и бросил фотографию на стол, между ними. Занимая лидирующую позицию, возвышаясь над сидящим вдали Бандитом, Джун Мо позволил себе кинуть быстрый взгляд на фото: он и его нежная, хрупкая Со в полицейской форме. У обоих на груди красуются новые награды. — Где она? — прервал поток мыслей, настойчивый голос. — Даже если бы знал, тебе бы не раскрыл местоположение. Губы Ки Чхоля исказила горькая и даже больная усмешка. — Боишься, что я прийду к ней? — Нет, — ответил Пак, ощущая внутри нарастающую злость, — Я тебе не позволю. Ки Чхоль походил на гиену. Своими глазами он нагло смеялся в лицо полицейскому, но Джун Мо видел, что это показуха. За ними боль. Медленно и верно бандин начал вставать с дивана, совершенно не боясь направленного пистолета. — Не подходи. Я буду стрелять, — бросил ему Джун Мо в попытке взять ситуацию под контроль, но даже с оружием он чувствовал себя уязвимее, когда "друг" остановился рядом. — Знаешь, она хорошая девушка, — начал Ки Чхоль пока пистолет упирался в грудь, а черные как смоль глаза говорили ему убираться сейчас же, — Так я думал раньше. Но теперь.. Не знаю кто из вас большая шлюха ты или она? Оскорбление привело Пака в чувства. Хватит! — говорил разум. Перед тобой не друг, а бандит! Ты должен его арестовать или же выгнать к чертям! Но все что мог Пак, это слушать эти оскорбления. — Я ее целовал.. Я хотел с ней детей. Я хотел красивый дом и спокойную жизнь с любовью всей моей жизни... Но как оказалось все это время в ней был твой грязный член. Скажи какого это трахаться с ней после меня? — шепот заполонил сознание Пака. От изумления он даже приоткрыл рот. — Не неси чушь! Ничего не было! Но взгляд Ки Чхоля говорил о многом. Пак почувствовал как внутри что-то надломилось вперемешку с гневом. "Друг" подошел ближе некуда. Он коснулся губами уха Пака, даже когда в ребра упирался ствол, чтобы нанести еще больший урон. — Она стонала мое имя во время финала. Джун Мо рывком откинул от себя ублюдка. Тот, упав на пол и стукнувшись о маленький столик лишь засмеялся. — Вечно холодный, бесстрастный полицейский умеет злится, не так ли? — злобно протянул "друг". — Заткнись! Джун Мо не помня себя начал бить ублюдка кулаками. Они были везде: на лице на ребрах. Ки Чхоль начал покрываться гематомами и кровью, а Джун Мо больше не мог себя остановить. Ствол улетел куда-то под диван или в сторону, он не видел, сейчас для него есть только это захлебывающееся в крови лицо. Когда же стало чуть легче Ждун Мо прекратил бить, схватив ублюдка за шею. — Она никогда не была мне нужна, — тихо прохрипел Ки Чхоль сквозь свои стоны боли и то, что он захлёбывался собственной кровью. Ждун Мо не поверил своим ушам. — Повтори! — крикнул он и ударил ублюдка головой о пол. Тот лишь улыбнулся, обнажая кровавые зубы. — Думаешь, я не знал, кто ты Джун Мо? Точнее доблестный полицейский.. — Чт.. , — хватка начала ослабевать, а Ки Чхоль, чувствуя это, обретать силу. — Я с самого начала знал. Я не принимаю в банду сомнительных лиц, но ты.. Когда я узнал, то решил рискнуть. Ты мне понравился. Джун Мо не мог говорить. Только лишь таращиться выпускными глазами. — Я даже удивился, когда ты решил вдруг меня отпустить. Скажи, что это? Неужели я для тебя и правда просто "друг"? Внутри Пака разрывало на частицы. Не такой разговор он себе представлял, если вдруг решит встретиться с ним. И уж точно он не мог представить, что сейчас Ки чтоль его поцелует. Яростно, сладостно и рвано. Сам от себя того не ожидая он ему ответил взаимностью. Неожиданно все приобрело другой оборот нежели ожидалось. Пак стал главным во всем взаимодействии, а ки Чхоль, который решился на первый шаг никак не возражал. Руки пака сжимали ки Чхоля и не хотели отпускать и вскоре начали разрывать его одежду. Он успел только произнести. — скажи, если что-то не понравится, прежде чем взял ремень и привязал его руки друг с другом. К тому моменту, как его любимый ответил : хорошо. оба уже были распаленные, голые и бессовестливые по отношению к девушке, которую оба любили, друг к другу и самим себе. Ки Чхолю было больно, но в тоже время приятно, как только он ощутил в себе Пака. Лицо его уперлось в линолеум и яростно терлось туда сюда под напором тяжёлого тела полицейского. Он готов был признать, что иногда думал о этом, что происходит сейчас с ним. Руки его находились в неподвижном состоянии сзади и хотелось прикоснуться к торсу пака. Как только он это услышал пак рявкнул: Не трогай меня! — тем временем он продолжал яростно врываться в стенки ки чхоля. В наказание за шалость, Пак укусил ки чтоля в широкую спину, и неожиданно для себя быстро кончил. Ки чтоль закричал. Неумолимое удовольствие получил его “друг” он же уже готов был молить о разрядке. Он так хотел, чтобы пак к нему прикоснулся и пак, зная это на ментальном уровне, схватил парня за ствол. Его же член вновь напрягся и начал окрепать все больше и больше. Невыносимо было ки чхолю от мысли что внутри него его орган, но еще более невыносимее ладонь, движущаяся по всей длине его члена. Сзади, Пак кусал его в спину, оставляя кровавые следы, но все это было ни с чем по сравнению с тем, сто делал этот добрый малый. От удовольствия Ки Чхоль оперся спиной на большую грудь пака и они оба достигли разрядки. Так оба и остались лежать на полу. Полностью в сперме и без капли сожаления о сделанном. Пак развязал руки Ки Чхоля и наконец хоть кто-то из них заговорил: — Надо бы повторить. — согласен.